Когда с моих полей собрали первый урожай, встал вопрос о его продаже. Мельница и пекарня уже работали, и можно было двигаться дальше. Я напряг все свои нейроны, чтобы вспомнить хоть что-то о сельском хозяйстве. Я сообразил, что наше трёхполье можно и улучшить, и сказал об этом Планше. Слуга рассказал, что во Франции цикл проходит в четыре года, а вообще, разбивать поля можно и не больше участков. Хватало бы разных видов зерна. Ещё он пожалел наших крестьян, работающих простой деревянной сохой. Поблагодарив Планше, я сделал две вещи:

Во-первых, отправил письма в Европу, с просьбой привезти картошки, подсолнечника и кукурузы. В Европе их уже знали, а я их безумно любил. Они отлично подходили для расширения севооборота, так что я просто совместил приятное с полезным.

Во-вторых, я закупил больше лошадей и плугов. Плуги оказались деревянными, и тогда я поехал в Москву снова. Встретившись с тамошними мастеровыми, я предложил им большие деньги за то, чтобы они смогли собрать для меня плуг с железными частями. Эту мою просьбу удовлетворили как раз к новому сезону. Когда прибыли и новые культуры.

Крестьяне оказались скорее заинтересованы в нововведениях, чем приятно меня удивили. Но просто вырастить картошку и кукурузу было задачей простой. Куда сложнее было её продать людям, понятия не имеющим, что с ней делать. Поэтому, я построил на дороге харчевню. Первые блюда готовил я сам, объясняя, как варить картошку и кукурузу, и что с ними потом можно делать. Блюда, кстати, назвали «французскими», с чем я спорить не стал. А потом мы с Планше сообразили, как делать подсолнечное масло. Ладно, я объяснил Планше чего хочу, а он сообразил.

Постепенно моё хозяйство росло. На третий год, после поездки к Алексею Михайловичу, я осмелел настолько, что уже в наглую копировал советские колхозы. Построил амбары и конюшни, коровники и свинарники. Но самым дерзким в моём плане была пенсия. Каждый человек, доживший до шестидесяти и проработавший на моей земле хотя бы год, получал комнату в новом бараке. Питание и уход до конца жизни. Я также давал ему какую-то копейку, сравнимую со стипендией, которую я платил в школе.

Это была скорее благотворительная или даже рекламная акция. Разумеется, ко мне тот же ломанулись все узнавшие об этом старики, чтобы отработать годик. Я не гнал их. Мне нужно было, чтобы обо мне ходили слухи. Чтобы новости медленно, но распространялись по окрестностям, а то и по всей России. В конце концов, я обещал настоящую пенсию, в хорошую для крестьянина сумму всем тем, кто отработал на меня двадцать лет. Оставалось до этого дожить.