Началась сперва резня, а потом паника. То, что на другом фланге, рейтары ещё кружили вокруг друг друга, ничего не решало. Швед дрогнул. Мы продолжили давить, разя штыками налево и направо. Конечно же, мы тоже несли потери. Рядом со мной, один за другим, падали на землю сраженные мечами гасконцы и русские солдаты. Но враг всё равно терял куда больше людей. И хотя шведы были хорошо обученными и держались стойко, я не знаю, как долго длилась эта резня. На месте убитых вставали новые, и казалось конца не будет. Казалось, в крови уже не только мой багинет, а всё ружьё, до самого приклада. Брызги крови стекали по моему лицу и груди, но не оставалось ничего, кроме бесконечных выпадов, уколов и блоков.

Не знаю уж, сколько времени прошло, прежде чем шведы затрубили отступление. Преследовала их уже наша кавалерия, пехота осталась стоять и зализывать раны. Никто из нас не ушел без хотя бы маленького, но напоминая об этой битвы. Каждый уносил с собой новый шрам. Мне распороли грудь и бедро, де Порто чуть не лишился глаза. Ему повезло, и он вышел из рукопашной, когда кровь уже заливала ему лицо. Вышел, впрочем, не правильное слово. Кто-то из русских солдат прикрыл его собой и оттеснил от него врага. Среди гасконцев тоже были погибшие, но не много — куда больше раненных. В строю осталось человек триста, остальных я отправил в Изборск. Слава Богу, у нас хватало денег на лучшее лечение, которое могло предоставить Московское Царство.

Шведы успели отступить под стены Нейгаузена. Поместная конница, а следом за ней и рейтары с драгунами, преследовали их безжалостно. Когда со стен города заговорили пушки и нашим пришлось отступить, от шведской армии осталась едва ли половина. Какая-то часть меня надеялась на полную победу, конечно же. Но другая понимала: чем больше людей укроется в крепости, тем сложнее им будет прокормиться во время осады. Так и вышло.

К следующему утру, даточные люди уже возводили полевые укрепления. Нейгаузен взяли в осаду, боевой дух у наших был на высоте. Мы понесли в разы меньшие потери, чем противник. Мы победили, заставив их бежать. Взяли множество знамён и убили много офицеров. Мёртвых похоронили со всеми почестями, которые только можно представить во время осады.

На рассвете, так и не уснув, я сидел в лагере гасконских стрелков и смотрел на стены Нейгаузена. Они были куда менее страшными, чем стены Бапома. Я понимал, что, если не жалеть людей, город можно взять штурмом. Но я людей жалел. Вопрос был в Трубецком.

Ко мне подошёл Анри д’Арамитц. В его руке была кружка с чем-то дымящимся. По запаху, я сразу догадался, что это чай. Я с удивлением посмотрел на него. Мушкетёр присел рядом, на какую-то бочку и сказал: