— Рассуждать о «неблагородстве» в петербургской гостиной весьма практично. Особенно когда не нужно вшей в траншеях кормить, — не выдержал я и резко встал.

Флигель-адъютант виновато опустил глаза. Впрочем, так делали всегда. Даже когда не знали за собой ничего дурного. Эту хитрую житейскую науку новичкам доходчиво объясняли мудрецы, поднаторевшие в общении с царем. И запустили байку о его тяжелом, всепроникающем взгляде. О страхе, который он внушал.

Я заметил большое зеркало на стене поблизости. Подошел. Оценил свой внешний вид, не решившись снять черно-белую маску.

Никакого свинца в глазах, снова враки! Зрачки были голубого, ближе к синему цвета. А фигура как у настоящего атлета. Подтянутая, тонкая в талии (спасибо утягивающей повязке на животе). Широкая грудь, прямая осанка. Сюртук семеновского полка без эполет сидел как влитой.

А рост-то, рост какой! Вылитый гвардеец!

И парик на голове!

Неожиданно.

— Ваше Величество, — подобострастно окликнул меня собеседник получившего по шее флигель-адъютанта. — Хотел напомнить, что жду в субботу на свадьбу дочери.

Внешне он напоминал аристократа эпохи Людовика XIV, но сколько патоки в голосе! Неприятный тип в генеральском мундире без регалий.

— В субботу меня не будет в Петербурге! — отрезал я.

— Чем заслужил такую немилость? — всплеснул он руками, как актер погорелого театра.

— Завтра отбываю в Крым, — отчеканил я.

— Но… Эээ… Я… Распорядиться подготовить поезд? — сбитый с толку генерал, или кто он там такой, мямлил, не сообразив, как реагировать.

— Распорядись, голубчик, — милостиво ему кивнул и рявкнул флигель-адъютанту. — Домой!

В ту же секунду меня накрыла паника. Нет доступа к памяти императора! «Винчестер» не открывался!

Что делать? Как быть?

Все планы под угрозой! Они расписаны буквально по часам, есть жесткий график, выбиться из которого означает крах всему!

А я даже не знаю, с кем только что говорил. И как зовут флигель-адъютанта, провожающего меня к двери.

Наш уход спровоцировал нечто вроде мини-шторма. Толпа, держась в почтительном отдалении, устремилась за мной, перетекая из зала в зал. Росла. Мне старались попасться на глаза.

Я шел, никого не замечая. Все время пытаясь как-то разблокировать доступ к файлам памяти. Пробовал и так, и этак. Рождал добрые мысли о жене, о детях, о Зимнем, о фигурках дам, что пытались выставить себя передо мной в выгодном свете…

Ничего. Зеро!

Быть может, всему виной, что мне не импонировала личность Николая, что я изначально испытывал к нему чувства, граничившие с презрением? Цеплялся за провалы и вообще считал, что умри он году этак в 1837-м, вошел бы в историю как лучший император, а не жалкий неудачник?