Я отдал также несколько распоряжений в отношении укреплений позиций. Особое внимание обратил на Федюхины высоты. Их уже так называли — в честь артиллерийского полковника, разместившего на них свои батареи во время Балаклавского сражения.

— Удержать их нужно во что бы то ни стало. Укреплять всеми силами. Пока они за нами, снабжение лагерей союзников под угрозой. Не дурно с них постоянно тревожить противника, мешая его транспорту из Балаклавы. Казачьи рейды.

— Там английская кавалерия стоит, — подсказал Липранди-младший.

— Вот именно что стоит, — хмыкнул я. — У нее скоро все кони от бескормицы передохнут.

— Ваше Величество! — не выдержал обиженный Семякин. — Начальник штаба из меня никакой, тут и спорить не буду…

— Константин Романович, в храбрости твоей у меня сомнений сомнений нет. В Керчь тебя посылаю, чтобы Азовское море защитить. Поверь, так нужно, — перебил я генерала.

Но он продолжил:

— Из ваших слов, государь, заключил, что у вас сложилось неверное впечатление о Крымской армии. Доблестные русские войска в Севастополе не сиднем сидят. Постоянно нападают на вражеские редуты. Подводят поближе к ним свои. Мне докладывали, что лорд Раглан шутит: «если дело и дальше так пойдет, русские превратят Севастополь в самую сильную в мире крепость».

Я вздохнул.

Генералы никак не хотят признать, что утратили стратегическую инициативу и во всем полагаются на оборону. Не заметив, что у нас на короткое время появилось преимущество. Нерешительность внешней армии видна всем — всем, кроме нашего командования.

Ответил примирительным тоном, не желая больше обострять:

— Вот завтра и посмотрим.

Вот прямо завтра посмотреть не получилось. Шестьдесят верст до Северной стороны Севастополя пришлось преодолевать верхом, а я уже не мальчик, чтобы такие рейды выдерживать вверх-вниз по взгорьям за один день.

Если на экипаже, могли надолго застрять. Эта дорога являлась сгущенным портретом бахчисарайско-перекопской. Та же непролазная грязища, только в три раза топче. Те же бесконечные обозы с ранеными в одну сторону и разным железом, сахаром, сеном, досками — в другую. И гниющие исклеванные туши волов и лошадей. И обломки повозок. Квинтэссенция российского бардака, умноженного на армейскую неразбериху.

Наша кавалькада двигалась на рысях и к ночи добралась до Дуванов. Меня устроили в сакле сбежавшего богатого татарина, откуда выгнали какого-то продовольственного комиссара.

Глядя на то, с какой претензией на бивачный шик он устроился, хотелось его немедленно повесить. Повезло прохвостине (ха-ха, я нахватался у Лабынцева его словечек), сообразил исчезнуть в ночи. Так что пришлось довольствоваться разграблением его погреба.