Все было — и гений, и злодейство, и буйство натуры испано-мавританских кровей. Где только не успел отметиться Иван Петрович. В Париже, во время его русской оккупации, работал вместе со знаменитым сыщиком Видоком и многому у него научился. Донес на декабристов — чтобы выкрутиться на следствии, а не по велению долга. Дружил с Пушкиным. Сфабриковал дело петрашевцев, чуть не отправив на эшафот Достоевского. Блестяще поставил военную разведку перед русско-турецкой войной 1828–1829 гг.

Он-то мне и нужен. Жандармы следили за политической обстановкой, совершенно забросив контрразведку. Славная Особенная канцелярия времен Заграничных походов была давным-давно упразднена, все ее наработки по выявлению шпионов пропали. Российская империя могла лишь похвастать серьезными успехами в плане международного шпионажа, внедрением в высший европейский свет агентов влияния. В основном, как ни странно, женского пола. В общем, Липранди придется начинать практически с нуля.

— Еще мне нужен генерал-лейтенант Лабынцев. Кто-то знает, где он?

Полковник фон-Мирбах кашлянул, привлекая внимание.

— Его недавно отстранили от командования 5-й дивизии. Где сейчас, не могу сказать. Это нужно в инспекторском департаменте военного министерства интересоваться.

— Ну так узнайте!

— Уж ночь почти на дворе…

— Исполнять! Всех нужных чиновников разыскать и навести справки!

— Слушаюсь! — быстро сказал барон.

— Действуйте! — гаркнул я и на всякий случай продублировал, что нужно сделать:

— Отправить фельдъегерей. Министров призвать во дворец, да за компанию с ними Орлова с Дубельтом, главных наших жандармов. Липранди передать мой приказ и разузнать, где Лабынцев. Ах да, еще распорядитесь, чтобы подготовили мой поезд.

— Уверен, Петр Андреевич уже занимается, — польстил Клейнмихелю фон-Мирбах. — Вы же его знаете: когда надо, он стальным тараном стенку пробьет.

Да уж, этого у графа не отнять. Если еще государственные деньги умел бы считать, цены бы ему не было.

— Ваше Величество! — сунулся в дверь Гримм. — Императрица изволит вас принять в своих апартаментах.

Цукнув еще разок флигель-адъютантов, поспешил за камер-фурьером. На второй этаж в покои императрицы.

Карабкаясь по лестнице, неожиданно для себя ощутил боль в ногах. Не такое уж крепкое тело мне досталось. Может, по этой причине Николай переехал с третьего этажа, где кабинет был куда просторнее и светлее? До шестидесятилетия осталось чуть больше года, и это чувствовалось.

С элегантной осенью рассталась и Madame Nicolas, как царь в шутку называл свою любимую супругу. В этом прозвище отражалось его страстное желание доминировать над хрупкой красавицей, которую не пощадило безжалостное время. Над той самой прусской принцессой Шарлоттой, увидев которую впервые придворные дамы воскликнули: