«Но ничего! — расправила плечи, и губы сами собой растянулись в предвкушающей улыбке. — Еще не вечер! Никуда он от меня не денется. Сама оттолкнула — сама и притяну обратно!»
Вздохнув, я вернулась в кровать. Смятые простыни недвусмысленно намекали на творящееся здесь недавно непотребство. Жаль только, что до конца это непотребство так и не дошло. Уткнувшись носом в подушку, пахнущую им, я долго ворочалась. Тело еще какое-то время бунтовало, требуя разрядки, но усталость, накопленная за день, все же взяла свое, и я провалилась в сон.
Вынырнула из приятной дремы от осторожного, ласкового поглаживания по голове.
— М? — я разлепила глаза, щурясь от солнечного света.
Лиссан стоял надо мной. Свежий, бодрый, идеально выбритый и собранный, словно и не было той сумасшедшей ночи. Только в глубине его глаз, там, за профессиональной броней, пряталось что-то темное и горячее.
Лиссан
Я вывалился из спальни, поспешно прикрыв за собой дверь. Прижавшись спиной к холодному резному дереву, замер, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Легкие горели, а в венах вместо крови будто плескался расплавленный свинец.
Трус. Самое точное слово. Сбежал, потому что еще мгновение — и я бы сорвался. Разорвал бы на ней эту тонкую ткань сорочки, впился бы в ее кожу, в ее губы, и уже не смог бы остановиться, пока не забрал бы все без остатка. Желание стало не просто невыносимым — оно превратилось в физическую боль, в зверя, скребущего когтями изнутри.
Я до сих пор чувствовал, как вдавливал ее хрупкое, но такое податливое тело в мягкость матраса. Горячая, нежная, пахнущая фиалками и чем-то еще, совершенно особенным, присущим только ей… Этот запах въелся под кожу, стоял в носу дурманящим маревом. А губы… Боги, ее губы, которые я сминал с такой голодной, дикарской жадностью…
Что это со мной? Сумасшедшее, неконтролируемое влечение. Разум услужливо подсовывал логичное объяснение: долгое воздержание. Наша с Лиарой брачная ночь, во время которой я был предельно осторожен, не дав волю страсти, а до нее и после — пустота. Вопрос решался просто. Пара золотых, и «Сады Виреи» распахнули бы свои двери, предлагая забвение в объятиях умелых искусниц. Легко и просто.
Но при одной только мысли об этом во мне все восставало. Я не хотел другого тела. Не хотел чужих прикосновений, фальшивых стонов и пустых глаз. Вступив в брак, даже такой, я считал для себя неприемлемым искать тепла на стороне. Верность. Дурацкое, старомодное понятие, которого придерживаются немногие. Но я был таким, какой есть. И теперь эта верность превратилась в мою личную пытку. Сколько я так протяну, деля с ней одну кровать, вдыхая каждую ночь ее аромат? Черт его знает!