Где-то в порту кричали чайки, перекликались бабы да лаяли собаки. Жизнь продолжалась, но над ней висела тяжёлая, свинцовая угроза. Прямо сейчас горячие головы на вражеских кораблях грызутся с опытными офицерами. Я был уверен, что часть французов настаивает на новом штурме, чтобы утереть нос трусливым союзничкам, а другая требует атаковать «Аврору» и «Двину», чтобы потом начать полноценную бомбардировку. Каждую минуту враг мог открыть огонь, и мы не знали, когда французы разрешат свои внутренние противоречия и попросту начнут утюжить город.

Ко мне подошёл Гаврила Семёнович и, кряхтя, опустился на корточки рядом. Усмехающийся и довольный, он сплюнул на землю и поглядел на меня. Он достал люльку, набил махоркой, раскурил от уголька, который я подбросил. Пыхнул раз, другой. Потом спросил:

— Красиво стоят?

— Кто?

— Французики, — казак снова задымил. — Три корабля. Вон тот, большой фрегат. «Форт», кажется. Рядом корвет «Эвридика». А этот, поменьше, у выхода бриг. «Облигадо», юркий, сволочь.

— Три корабля против наших двух, — произнёс я. — Может в морском сражении…

— Восемнадцать пушек только на бриге, — покачал головой урядник. — Тридцать две у корвета, шестьдесят у фрегата. У нас всего было около шестьдесяти, и сколько мы потеряли?

— Звучит мрачно, Гаврила Семёнович, — улыбнулся я.

— А чего ты тогда такой радостный?

— Думку думаю.

— Говори уже.

— Надо атаковать. Их же пушками, — я посмотрел на урядника и увидел, как разгорается огонь в его глазах. — С их кораблями. С их флагом.

— Ты хочешь захватить бриг, — рыжие усы дёрнулись, как у кота.

— Ага.

— Ночью. На баркасах.

— Ага.

— Без выстрелов.

— Ага.

Гаврила Семёнович докурил, выбил пепел о камень, спрятал трубку.

— Я бы в твои годы также и предложил поступить. Засиделся ты в простых казаках, Жданов.

Он помолчал ещё немного. Потом встал, отряхнул штаны.

— Ну пошли, значит, к Завойко. Я за тебя готов головой поручиться, шельмец.

Всю вторую половину дня мы готовились. Солнце уже перевалило за полдень и медленно клонилось к закату, окрашивая сопки в багровые тона. В порту было тревожно. Люди чувствовали, что затевается что-то важное, хотя никто не говорил вслух.

Я сидел на бревне у костра, сжимая в руках список добровольцев. Двадцать человек. Двадцать жизней, которые я вёл в ночь. Восемь казаков из нашего отряда. Гришка, Терентьев, Фёдор, ещё пять человек, проверенных в бою. Гавриле Семёновиче Завойко лично запретил идти в бой. Сказал, что урядник ему нужен, чтобы амурцев в узде держать. Все остальные это ительмены, коряки, камчадалы. Те, кого мы собирали по всей Камчатке, чтобы единым фронтом ударить по врагу. Те, с кем я был уже намертво связан и узами дружбы, и пролитой вместе кровью.