— А если всё-таки заметят? — спросил кто-то из молодых камчадалов.

Я пожал плечами.

— Тогда помрём как дурачки.

Мы отчалили. Берег пропал, сопки растворились в темноте, остались только вода и небо. Я сидел на корме, сжимал бурятский кривой нож хутагу, вслушивался в ночь. Где-то впереди, на рейде, горели далекие огни французских кораблей, бледные, будто светлячки.

Мы гребли молча. Слышно было, как вода шепчет за бортом, как тяжело дышат люди, как иногда скрипнет уключина или чей-то сапог скользнёт по мокрому дну. Холод пробирался под одежду.

— Вот он, — прошептал Кынэ, сидевший на носу. — Бриг.

Я прищурился. Впереди, в сотне саженей, выросла тёмная громада. Три мачты, паруса, убранные на реи, орудийные порты, закрытые, но готовые к бою. На палубе горели редкие огни. Фонари у штурвала и на баке.

План был отработан ещё на берегу, чтобы мы зря не болтали во время самого абордажа. Обходим судно с правого борта. Моя команда брала на себя нос, Гришина корму. Семирадского посадили именно к нему, чтобы на всякий случай, на каждом баркасе был человек во французской форме.

Мы разделились. Мой баркас скользнул в тень, отбрасываемую бригом. Я приказал вёслам замереть. Баркас закачался на волне.Я замер, прислушиваясь.

С брига доносились голоса. Часовые переговаривались на французском и смеялись. Потом один затянул тихую, грустную песню.

— Ждём, — прошептал я.

Через минуту песня стихла. Часовой, наверное, отошёл. Я подал знак.

— Вёсла.

Баркас бесшумно подошёл к борту. Я привязал его к штормтрапу, зажал хутагу в зубах, полез вверх. За мной Фёдор, потом остальные.

Я взобрался, перевалился через фальшборт. Палуба была мокрая и скользкая. Часовой стоял в десяти шагах, спиной ко мне, опершись на ограждение. Он курил трубку и уголёк горел в темноте.

Я подкрался бесшумно, зажал ему рот ладонью, полоснул хутагой по горлу. Он дёрнулся, захрипел, осел. Я перехватил его, чтобы не грохнулся, и потащил к борту, спустил тело в баркас.

— Первый, — прошептал я.

Второго часового снял Фёдор, так же тихо. Третий был у штурвала, его заколол камчадал Аркадий, и я с удивлением увидел, как его лицо в свете далёкого фонаря выражало не страх, а мрачную решимость.

Пока только палуба, но это уже половина дела.

Я пригнулся, перекатился к грот-мачте, прижался спиной к тёплому дереву. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Страх прошёл и осталась холодная, спокойная уверенность в правильности наших действий. Фёдор присел рядом, вытирая нож о штанину.

— Часовых сняли, — прошептал он. — На баке чисто, у штурвала чисто. Остальные в кубрике.