Мы расстались два месяца назад. Шестьдесят три дня, если кто-то считает. Я считаю.

Я сижу на полу и смотрю на экран, и внутри меня происходит что-то странное: как будто лифт оборвался и летит вниз, а кнопки этажей всё мигают и мигают. Женится через три недели на женщине, которую встретил... когда? Мы расстались в начале апреля, сейчас начало июня. Даже если он познакомился с ней в день нашего расставания — это два месяца. Люди за два месяца не успевают выучить, как другой человек пьёт чай. А он успел сделать предложение, выбрать клуб и разослать приглашения.

Пальцы сами набирают Линку. Она берёт после второго гудка, и я слышу на фоне шум её офиса, чьи-то голоса, принтер.

— Лен? Ты чего в рабочее время, у тебя же съёмка вечером...

— Он женится.

Пауза. Принтер на том конце замолкает, как будто и он в шоке.

— Так. Я выезжаю. Вино с меня, истерика с тебя, по рукам?

Через час мы сидим на моём широком старом подоконнике, выкрашенном в белый ещё прошлыми жильцами. За окном теплый июньский вечер, тополиный пух плывёт над трамвайными путями, как замедленный снег. Линка разливает красное по кружкам, потому что бокалы я так и не купила, мы с Марком всегда пили из кружек, это было «наше», и теперь меня тошнит от каждой вещи в этой квартире, потому что всё здесь — «наше».

— Покажи её, — командует Линка.

Я открываю профиль невесты. Кристина Лавровская, двадцать шесть лет. Ее лента напоминает каталог глянцевого журнала: завтраки с латте-артом, Дубай, лошади, благотворительный бал. Идеальный овал лица, идеальные зубы, идеальная жизнь. Первая совместная фотография с Марком датирована серединой апреля. Подпись: «Иногда судьба не стучится. Она вышибает дверь».

— Вышибает дверь, — повторяет Линка с отвращением. — Лен, тут что-то не так. Вот вообще всё не так. Мужик пять лет рассказывает тебе про свободу и бумажки, а через два месяца — кольцо, клуб «Озёрный», двести гостей? Так не бывает. Его как подменили.

Подменили. Я вспоминаю последний наш месяц, и холод ползёт по позвоночнику. Его действительно как будто подменили — ещё тогда, до всякой Кристины. В марте он вдруг стал чужим: перестал целовать меня в висок по утрам, начал отвечать односложно, смотрел сквозь меня, как смотрят на мебель. А потом сказал то, что я до сих пор слышу по ночам:

«Ты мне больше не подходишь»

Не «я полюбил другую», не «нам надо поговорить», а именно «не подходишь». Как туфли или обои.

— Я хочу посмотреть ему в глаза, — говорю я тихо.

— В смысле — прийти на свадьбу? — Линка фыркает в кружку. — Тебя на входе развернёт охрана. Там список гостей, фейс-контроль и, зуб даю, собаки-нюхачи на бывших.