Вот наши запястья рядом: две татуировки в виде волны, одна линия, разорванная на два тела. Мы набили их на третью годовщину в крошечном салоне в Стамбуле.

— Бумажки для трусов, — сказал тогда Марк, разглядывая свежую краску под плёнкой. — А это навсегда. Кожу, в отличие от штампа, не аннулируешь».

Листаю дальше, и зима сменяет лето. Вот наш единственный Новый год не дома: мы встречали его на крыше, когда Марк подкупил консьержа соседней высотки шампанским и контрамарками на мою выставку, и мы стояли над городом в куртках поверх свитеров, и салюты распускались со всех сторон разом, внизу, на уровне наших ног, и Марк кричал сквозь канонаду:

— Смотри! Мы выше праздника!

А вот серия «болеем»: я с температурой тридцать девять, замотанная в три пледа, страшная, как военный репортаж. Он снимал меня на мой же фотоаппарат и ржал, а потом трое суток не отходил: подавал морс, градусник, мокрое полотенце на лоб, и включал сериал про космос, который мы так и не досмотрели. Я тогда впервые подумала про себя слово семья, чтобы не спугнуть.

У нас были свои законы, целая конституция на двоих. В воскресное утро никаких будильников, никаких звонков, блинчики печёт проигравший в «камень-ножницы-бумага». Ссориться можно, дуться дольше суток нельзя. На исходе двадцать четвёртого часа проигравший обязан принести мороженое и сказать «я балбес», и формулировка не обсуждается. Марк говорил «я балбес» виртуозно, с оперной подачей, со снятой воображаемой шляпой. Невозможно было не заржать, и в этом был его секрет — он умел превращать любую нашу трещину в шутку до того, как она станет разломом. Ещё был закон про «стоп-слово для мечты». Когда одного из нас заносило — а заносило нас обоих, то в Патагонию, то открывать сёрф-кемп, то усыновлять ослика в греческом приюте, — второй имел право сказать «приземлились» и вернуть нас на землю. За пять лет «приземлились» прозвучало раз десять. Про ослика, кстати, так никто не сказал, мы реально перечисляли тому приюту деньги, и где-то на Крите по сей день жуёт своё сено ослик по имени Батон, у которого в графе «опекуны» записаны два идиота из России.

Это были не отношения с проблемами, где финал виден за год и оба делают вид, что не видят. Нам было хорошо. До последнего месяца нам было так хорошо, что я иногда стучала по дереву.

Я сжимаю своё запястье и смотрю в тёмный потолок.

Мы жили для себя — нагло, вкусно, взахлёб. Никаких ипотек, никаких «пора бы о детях задуматься», никаких воскресных обедов с родственниками. Его отец, тот самый Северов из «Северов Групп», нашу модель жизни не одобрял, и Марк держался от семейного бизнеса на расстоянии. Он работал проектным архитектором в небольшом бюро, любил своё дело, а на наследство махал рукой. О семье он вообще говорил скупо. Отец в Лондоне, мать умерла давно. Кажется, упоминал брата мельком, один раз, и сразу свернул тему, как сворачивают карту, на которую больно смотреть. Я не лезла. У нас было правило о прошлом — это чужая страна, мы туда не ездим.