— Что?
— Ничего. Я очень профессионально не сделал ничего, — он наконец поворачивает голову и смотрит на меня, и в отсветах камина его глаза становятся цвета мокрой стали. — Одиннадцать минут, Лена. Я ненавижу это число. Оно мне снится.
Марк за моей спиной молчит, но я чувствую, как он напряжён, и понимаю, что для него это тоже впервые: брат, который признается вслух, что у него болит. Потом Марк протягивает руку поверх меня и молча кладёт ладонь Демиду на плечо, коротко, по-мужски. И в этом жесте есть что-то от тех четырнадцатилетних мальчишек с собственным языком, которых разлучили таблицами успеваемости.
— Если бы мне вчера сказали... — начинает Марк и не заканчивает.
— Молчи, — просит Демид. Голос у него хриплый и впервые за всё время — беззащитный. — Просто молчи.
Я засыпаю между ними, щекой на груди Марка, спиной чувствуя тепло Демида, под двойной стук, под утихающий дождь. Последнее, что я слышу на границе сна, их тихие голоса поверх моей головы:
— Дем. Что делать будем?
Пауза. Только полено в камине трещит.
— Я знаю, что делать, — отвечает Демид совсем тихо. — Тебе не понравится.
Надо было проснуться. Господи, как же надо было проснуться.
Глава 13
Меня будит солнце и тишина.
Не та тёплая тишина, которая бывает, когда двое спят рядом, а другая, безжизненная. Я ещё не открыла глаза, а уже знаю.
Пледы по обе стороны от меня аккуратно расправлены. Камин выгорел до пепла. На спинке дивана висит моё сухое платье, кто-то даже расправил его по-человечески, и от этой заботы хочется выть. За панорамными окнами сияет утро. Я вижу изумрудное поле и безоблачное небо. Идеальный свет. Профессиональная часть меня машинально отмечает этот золотой час, снимать бы и снимать.
На низком столике у дивана лежит сложенный вдвое лист бумаги, прижатый ключами от моей «Мазды». Кто-то ночью пригнал мою машину от «Озёрного». Кто-то всё предусмотрел.
Я разворачиваю лист и вижу жёсткий почерк, с нажимом. Я видела этот почерк вчера на документах, которые он подписывал в кадре.
«Лена.Семья Северовых перечеркнула тебе пять лет жизни. Прошлой ночью мы могли сломать и твое будущее — этого я не допущу. Есть обстоятельства, которые не обсуждаются, сегодня утром мы улетаем надолго, возможно навсегда. Не ищи нас. Деньги — не оскорбление, а единственная форма извинения, которая в моём распоряжении.Забудь эту фамилию. Так будет правильно.Д.»
И ниже еще одна фраза, написана торопливым почерком, с продавленной от нажима точкой, как будто человек писал под чужим взглядом и не всё мог сказать:
«Прости. Однажды я всё объясню. М.»