Потом они меняют места. Демид входит в меня резко, властно, и это совсем другое. Проникновение глубокое, яростное, будто он хочет оставить след внутри меня навсегда. Его движения сильные, точные, каждый толчок достаёт до таких глубин, о которых я раньше не подозревала. Марк целует меня, ласкает грудь, шепчет на ухо самые грязные и самые нежные слова одновременно, и я растворяюсь в них обоих.

Они двигаются в едином ритме, то один, то другой, то вместе, когда я сижу на одном, а второй входит сзади, растягивая меня сладкой, почти невыносимой полнотой. Четыре руки, два одинаковых тела. Я чувствую их обоих внутри себя, вокруг себя, везде. Волны наслаждения накатывают одна за другой, всё сильнее, пока не сливаются в одну ослепительную вспышку. Я кричу, сжимаясь вокруг них, и они следуют за мной. Сначала Марк, горячо и глубоко, потом Демид, с низким рыком, впиваясь пальцами в мои бёдра.

— Лена, — выдыхает один.

— Лена, — эхом отзывается второй.

И я перестаю понимать, где чьи руки, и перестаю хотеть понимать. Тени пляшут по потолку всё быстрее, и гроза за окном бьёт в такт, пока ночь не вспыхивает, раз, и другой, и ещё, и не оставляет от меня только звон, дрожь и два сердца, грохочущие у моих висков с двух сторон.

...Потом мы лежим в гнезде из пледов, и дождь стихает снаружи. Марк водит пальцем по моему плечу, рисуя что-то, кажется, волну. Демид лежит на спине, закинув руку за голову, и смотрит в потолок с лицом человека, который пересматривает своё мироздание.

Мы разговариваем той особенной ночной речью, которая бывает только после такой близости, медленной, без брони, с длинными паузами, в которых потрескивает камин. Марк спрашивает, как я жила эти два месяца, и я честно рассказываю про восемнадцать часов сна, про студию, отдраенную до скрипа, про стоматолога, который держал вилку не так. Марк на стоматологе издаёт звук оскорблённого достоинства, а Демид вдруг говорит в потолок:

— Седьмое апреля. Ты вынесла на помойку коробку с пластинками. Потом вернулась и забрала обратно. Стояла во дворе одиннадцать минут.

Я приподнимаюсь на локте:

— Ты что, следил за мной? После всего — ещё и следил?!

— Наблюдение снято шестого апреля, — пауза. — Седьмого я был там сам.

Тишина. Даже Марк перестаёт рисовать волны.

— Я приехал убедиться, что операция прошла успешно, — продолжает Демид ровно, как диктует протокол, и только пальцы, смявшие угол пледа, выдают, чего ему это стоит. — Сидел в машине напротив твоего двора. Ты вышла с коробкой. У тебя было лицо... — он ищет слово и впервые на моей памяти не находит сразу, — у тебя было лицо человека, который выносит не пластинки. И я понял, что все три источника могут идти к чёрту, потому что так не играют. Никто так не играет. А потом понял вторую вещь, хуже… Уже поздно. Машина уже была запущена — Кристина, свадьба, ты вычеркнута. Признаться означало потерять брата навсегда и добить тебя снова. И я сделал то, что умею лучше всего.