Телефон в сумке вибрирует непрочитанным уведомление из банка. Поступление. Я смотрю на сумму и сажусь обратно на диван, потому что ноги не держат. На эти деньги можно купить мою студию. Вместе с домом, в котором она находится.

Сначала меня накрывает горячей волной стыд, от макушки до пяток. Я вспоминаю ночь, камин, мои стоны, два их голоса. А наутро аккуратно расправленное платье и поступление на карту. Потом стыд выгорает, и приходит чистая и звонкая злость. Я набираю номер Марка — «аппарат абонента выключен». Демида не могу набрать, потому что у меня нет его номера, и не было никогда. Я звоню в «Северов Групп», и вежливая девушка сообщает, что Марк Аркадьевич и Демид Аркадьевич находятся в длительной зарубежной командировке, сроки возвращения не определены, соединить невозможно. По её заученной скороговорке ясно, что этот текст ей выдали сегодня утром.

Они оба улетели. Обстоятельства, которые не обсуждаются.

Я открываю банковское приложение. Пальцы почти не дрожат. Делаю перевод всей суммы на счёт отправителя. В поле «комментарий» я печатаю и стираю десять вариантов, и в итоге оставляю три слова:

«Сдачи не надо»

Отправить.

Потом я одеваюсь, назло складываю пледы аккуратнее, чем были, и выхожу из клубного дома в солнечное утро. Поле блестит после дождя. На мокрой траве до сих пор лежит забытый мяч, тот самый, мой счастливый, с которого началось всё вчерашнее безумие. Я подбираю его и кладу в карман. Это единственное, что я отсюда заберу.

«Мазда» заводится с пол-оборота. Я выезжаю на трассу, опускаю стекло, и встречный ветер наконец позволяет мне сделать то, что я запрещала себе с самого пробуждения.

Я реву. В голос, как в детстве, на сто двадцати километрах в час, мимо сосен и указателей, мимо поворота на «Озёрный», где вчера разгромили чужую свадьбу и возродили меня. Реву по пяти украденным годам. По Марку, который нашёлся на одну ночь. По Демиду, который оказался человеком на шесть часов, с полуночи до рассвета. По себе той, что заснула счастливой между двумя сердцами и проснулась с оплатой на карту.

К городу слёзы заканчиваются. Я смотрю на себя в зеркало заднего вида, где я опухшая, решительная, живая, и говорю вслух, перекрикивая ветер:

— Ну и пожалуйста. Ну и катитесь. Оба.

Дома, то есть в студии, я первым делом лезу в душ и стою под горячей водой, пока не заканчивается горячая вода в бойлере, смывая с себя гольф-клуб, камин, вербену и древесный одеколон, всю эту ночь, которую нельзя смыть, и я это знаю. Потом завариваю кофе на одного, привычка, освоенная за два месяца, сажусь за рабочий стол и делаю самую странную вещь из возможных: открываю вчерашние карты памяти и начинаю отбирать кадры. Потому что у меня договор, и по договору заказчику, кем бы он теперь ни считался, причитается материал. Я листаю вчерашний день в обратном порядке: разгромленный зал, застывшая Кристина, первый танец, «согласен», сборы, утренний свет на платье. Профессиональная диссоциация работает до кадра номер 2847. Единственный смазанный за весь день кадр, на котором жених, поворачивающий голову к моей колонне, бросает взгляд в объектив, сквозь стекло, сквозь меня. Демид. Я смотрю на смазанный кадр минуты три. Потом вместо «удалить» нажимаю «защитить от удаления» и закрываю ноутбук.