— Никаких голубей, — говорю я медленно. — Всё будет элегантно. В девять тридцать они выйдут на первый танец. И диджей включит не их вальс.
— А что? — Линка подаётся вперёд.
— Нашу песню. Ту, под которую он сделал мне «не-предложение» на крыше в Тбилиси. Он говорил, что вместо колец у нас будет песня, она честнее золота. — Я улыбаюсь, и Линка слегка отодвигается, видимо, улыбка выходит так себе. — А в десять, во время слайд-шоу про их великую двухмесячную любовь, в презентацию случайно попадёт несколько лишних слайдов. Бали, Грузия, Стамбул. Пусть двести статусных гостей посмотрят, чем жених занимался последние пять лет. Я не буду ничего ломать, Лин. Я просто верну ему память.
Линка смотрит на меня со смесью ужаса и восхищения.
— Напомни мне никогда с тобой не расставаться, — говорит она и тянется за пиццей. — Когда репетиция?
— В пятницу, — я закрываю ноутбук. — В пятницу я еду в «Озёрный».
Глава 4
Клуб «Озёрный» находиться посреди соснового леса.
Я еду по подъездной аллее, гравий шуршит под колёсами моей старенькой «Мазды», и с каждым метром мир становится дороже. Вековые сосны расступаются, и открывается главное здание. Белоснежная вилла в неоклассическом стиле, колоннада, высокие французские окна, терраса, спускающаяся к озеру тремя ярусами, как свадебный торт. За виллой располагается изумрудное гольф-поле до горизонта, подстриженное так идеально, что кажется нарисованным. У парадного входа стоит фонтан, в котором бронзовые цапли выгибают шеи, а вода рассыпается на солнце алмазной пылью.
Пять лет мы с Марком жили в однушке у трамвайных путей. Его мир, оказывается, выглядел вот так. Он просто никогда не открывал мне эту дверь.
Внутри вилла пахнет лилиями и деньгами. Холл весь из мрамора цвета слоновой кости, потолок высотой в три этажа, хрустальная люстра размером с мою кухню. Флористы тащат арки из пионов, монтажники катят фермы со светом, Алла Германовна стоит посреди этого хаоса, как регулировщик, и её шлем-причёска даже не шелохнётся.
Мне устраивают короткую деловую экскурсию, но я успеваю рассмотреть всё, потому что смотреть — моя профессия. Зеркальный зал, где будет банкет, это отдельное произведение искусства. Высоченные простенки между французскими окнами забраны старинными зеркалами в бронзовых рамах, оливковый паркет «французская ёлка» натёрт до глубинного блеска, с потолка, расписанного блёклыми облаками под восемнадцатый век, свисают три люстры богемского хрусталя. Зеркала, объясняет мне девочка-координатор, привезли из какого-то расселённого особняка, им двести лет, и в них, если присмотреться, всё отражается чуть зеленовато и зыбко, как сквозь воду. Она утверждает, что гости в них красивее, чем в жизни. Старое стекло льстит. Я смотрю в ближайшее зеркало, откуда из зеленоватой глубины на меня глядит худая женщина с камерой и очень спокойным лицом. Льстит, значит. Посмотрим, как ты будешь льстить четырнадцатого, старое стекло.