Воскресенье, когда я по нашему святому закону выиграла в «камень-ножницы-бумага», и он встал к плите, и блинчики вышли идеальными. Я ещё удивилась вслух:
— Ты пять лет жёг каждый первый блин, это входило в стоимость.
Он ответил:
— Научился.
И какао. Моё несчастное какао с корицей, его любимое с детства, по бабушкиному рецепту. Я сварила его в один из последних вечеров, последняя попытка дотянуться через ледяную вежливость. Поставила перед ним кружку, а он сказал спасибо и отодвинул. Я тогда ушла в ванную и ревела в полотенце, решив, что это конец, когда человек отказался от своего детства, лишь бы не делить со мной ничего. А он просто не любил какао. Другой мальчик из той же семьи, у той же бабушки, любил, а этот — нет, и никакая разведка, никакое изучение брата «по переписке за неделю» не подскажет тебе вкус чужого детства. Я месяц жила с самозванцем и плакала из-за нелюбви человека, который любил меня в этот момент за три тысячи километров и считал дни до возвращения.
Меня начинает мелко трясти изнутри, как трясёт от холода, только холод этот не от кондиционеров.
Пять лет мы не пускали в свою жизнь никого, и в пробитую брешь вошёл человек с лицом любимого. А я даже ничего не заметила и жила с подменой.
— Источники, — слышу я собственный голос, чужой и спокойный. — Три независимых источника. А вам не пришло в голову, господин Северов, спросить четвёртый? Меня.
Демид смотрит на меня и молчит.
— Вы поверили анонимному звонку и сплетням. Месяц жили со мной под чужим лицом, смотрели, как я варю вам какао и жду вашего брата с работы, — и ни на секунду не усомнились?
— Усомнился, — вдруг очень тихо говорит он. — На третьей неделе. Поэтому и расстался на четвёртой. Пока сомнения не стали проблемой.
Я не успеваю понять, что это значит, потому что Марк бьёт его. Коротко, без замаха, в челюсть, и Демид, не пытаясь ни уклониться, ни ответить, отлетает на стол, увлекая за собой скатерть, башню цветов и двадцать бокалов недопитого шампанского.
Грохот стоит такой, что с люстры, кажется, сыплется хрусталь.
— Это за Лену, — говорит Марк, тряся отбитой рукой. Потом наклоняется, рассматривает брата среди руин сервировки и протягивает ему ладонь: — А за Кристину — спасибо.
И Демид, лёжа в лужах шампанского, среди роз и осколков, со съезжающей с плеча скатертью, вдруг начинает смеяться. Я никогда больше не услышу, чтобы он так смеялся.
Глава 10
Час ночи. Мы сидим на полу Зеркального зала, прямо на ковре между опрокинутых стульев, и пьём виски из водочных рюмок, потому что других чистых не нашлось.