— За что смеёмся? — спрашивает Марк, улыбаясь мне той самой улыбкой, левым уголком, и у меня щемит в груди.
— За то, что нас развели, как детей, — говорю я. — Всех троих. Анонимный звонок и сплетня — и три взрослых человека танцевали, как марионетки. Вам не интересно, господа Северовы, кто дёргал за ниточки? Кто были эти ваши «три независимых источника»?
Демид перестаёт улыбаться. Достаёт телефон, что-то быстро печатает, даже пьяный, даже с разбитой скулой, он печатает, как стреляет.
— Завтра узнаю, — говорит он. — Сегодня... — он смотрит на часы, на разгромленный зал, на нас, и вдруг рывком поднимается на ноги, пошатнувшись ровно настолько, чтобы стать человеком. — Сегодня ночь испорчена для мести и хороша для всего остального. Поехали отсюда.
— Куда? — спрашиваем мы с Марком хором, и от этого у меня по спине бегут мурашки.
Демид уже идёт к дверям, на ходу стаскивая смокинг и швыряя его на руины банкета.
— Туда, где нас никто не найдёт, — говорит он, не оборачиваясь. — У меня тут в двадцати минутах гольф-клуб. Мой. Ночь, прожекторы, поле на восемнадцать лунок и бар без свидетелей. Машина у входа.
Марк поднимается и протягивает мне руку. С волной на запястье.
— Поехали, Лен, — тихо говорит он. — Хуже уже было.
И я вкладываю пальцы в его ладонь, а второй рукой подбираю с пола рюмку и допиваю виски одним глотком, потому что что-то мне подсказывает — хуже не будет.
Будет совсем другое.
Глава 11
Гольф-клуб «Гринвей» ночью похож на декорацию к фильму про другую жизнь.
Демид щёлкает рубильниками в аппаратной, и над полем один за другим вспыхивают прожекторы. Изумрудная трава загорается под чёрным небом неоновой зеленью, до горизонта, холм за холмом, и от этой нереальной картинки у меня перехватывает дыхание, будто кто-то расстелил бильярдное сукно размером с город. Клубный дом за нашими спинами приземистый, в альпийском стиле, камень, тёмное дерево, огромные окна, в которых отражаются прожекторы. Пахнет скошенной травой, ночной сыростью и озоном, где-то за лесом слышится гроза.
— Правила простые, — Демид выкатывает из проката тележку с клюшками. Он в одной рубашке с закатанными рукавами, ворот расстёгнут, и от его дневного ледяного глянца не осталось ничего. — Лунка — желание. Проиграл — исполняешь.
— Я держала клюшку один раз в жизни, — честно говорю я.
— Значит, желания будут исполнять Северовы, — Марк подмигивает мне и стягивает дорожную куртку. — Лен, тут главное — бить не сильно, а зло. У тебя сегодня должно получиться.
Получается у меня ужасно. Первый мяч я срезаю куда-то в сторону леса, второй проезжает по траве метра три, и братья синхронно прячут улыбки, одинаковым жестом, кулаком к губам, и я смеюсь так, что приходится сесть прямо на траву. Виски из бара клубного дома мы тащим с собой в тележке, пьём из горла, передавая по кругу, и каждый глоток делает прожекторы ярче, а правила — проще, а тела — горячее.