— Чувствуешь дугу? — спрашивает он тихо, почти касаясь губами моего уха. Голос низкий, хрипловатый.

— Угу, — отвечаю я. Голос предательски садится. Конечно. Именноего дугу я сейчас и чувствую, твёрдую, прижатую к моей попке.

— Не дёргай в конце. Удар — это не сила. Это решение.

Мы бьём. Мяч уходит низко, длинно, со звуком, которого у меня никогда не получалось, катится по светящейся траве и замирает в метре от флажка. Марк аплодирует медленно и язвительно:

— Браво. Десять лет наблюдаю, как Дем учит людей. Обычно выживают не все.

А я стою в кольце рук, которые он почему-то не торопится убирать, чувствуя, как его возбуждение всё ещё прижимается ко мне сзади, и думаю, что решение — отличное слово. Главное теперь не дёргать в конце.

На шестой лунке выигрывает Демид. Он долго смотрит на нас обоих поверх клюшки, взгляд у него уже не ледяной, а тёмный, тяжёлый, как небо перед грозой, и говорит негромко:

— Марк. Поцелуй её.

Все вокруг замирает.

— Демид... — начинает Марк.

— У меня был месяц её утренних какао, — голос у Демида ровный, только пальцы на клюшке белые. — Я смотрел, как она ждёт тебя с работы, и расставался с ней твоим голосом. Я в расчёте с твоей Кристиной, но не с этим. Так что догоняй, брат. Лунка — желание. Такие правила.

Марк поворачивается ко мне. Прожекторы гудят, трава светится, гроза за лесом вздыхает первым дальним громом. Он подходит ко мне медленно, давая время отступить, и берёт моё лицо в тёплые родные ладони, с волной на запястье, которую я нахожу пальцами вслепую.

— Привет, — шепчет он. — Два месяца хотел сказать. Привет, Лен.

И целует.

И это возвращение домой. Тбилиси, трамвай за окном, утренний поцелуй в висок, всё сразу, пять лет в одном поцелуе. Его губы мягкие и требовательные одновременно, язык проникает глубже, сплетается с моим, и я плачу, кажется, прямо в него, а он собирает мои слёзы губами, целует мокрые щёки, шею, шепчет:

— Прости, прости, я найду того, кто звонил, прости.

Руки Марка скользят по моей спине, прижимая меня крепче, и я чувствую, как он твердеет, как его тело отвечает мне жаром. Где-то на краю сознания я знаю, что в трёх шагах стоит Демид и смотрит, и от этого знания по позвоночнику течёт горячее, стыдное, электрическое возбуждение, которое собирается влажным теплом между ног.

Седьмую лунку выигрываю, вы не поверите, я. Случайно, когда мяч, пущенный наугад, скатывается с холмика и падает в лунку под общий ошарашенный мат. Братья смотрят на меня. Я смотрю на братьев. Виски делает за меня выбор, который трезвая Лена не сделала бы никогда: