— Останьтесь оба, — говорю я, и голос у меня не дрожит. — Одна ночь. Чтобы отпустить всё это. Без прошлого, без завтра. Только если вы оба...

Договорить мне не дают.

Марк подходит первым, и целует так, что у меня подгибаются ноги, и его руки уже расстёгивают пуговицы чужой рубашки на моих плечах. А потом я чувствую тепло сзади. Демид убирает мокрые волосы с моей шеи, и его губы ложатся туда, где бешено бьётся пульс, и я задыхаюсь между ними, между нежностью и грозой, между «домой» и «в омут».

Они не мешают друг другу. Меня поражает где-то на остатках разума то, что два человека, которые полтора года не разговаривали, двигаются сейчас, как один, будто всю жизнь делили всё, и заново учиться не пришлось. Марк знает моё тело наизусть, каждый чувствительный сантиметр, каждую реакцию, он играет на мне, как на инструменте, который сам настраивал пять лет. Демид не знает ничего, поэтому изучает жадно, методично, запоминая каждый мой вздох с той же цепкостью, с какой запоминает всё, и когда у него получается, а у него, чёрт возьми, получается, в его глазах вспыхивает такое торжество, что мне хочется и ударить его, и притянуть ближе.

Мокрое платье падает на ковёр. Пледы летят к камину. Дождь стоит за окнами сплошной стеной, отрезая от мира, и мир сужается до круга каминного света.

Марк снимает с меня остатки белья медленно, благоговейно, целуя каждый сантиметр открывающейся кожи. Его губы скользят по ключицам, спускаются ниже, обхватывают напрягшийся сосок, и я выгибаюсь ему навстречу с тихим стоном. Демид за спиной прижимается всем телом, голая горячая грудь к моей спине, его руки обхватывают меня спереди, одна ладонь жадно ложится на грудь, вторая скользит вниз по животу и дальше, между бёдер, где я уже влажная и горячая. Его пальцы находят меня, ласкают уверенно, глубоко, и я дрожу между ними, не понимая, где кончается один и начинается другой.

— Посмотри на меня, — шепчет Марк, и я смотрю в родные серые глаза, пока он опускается ниже, целует мой живот, бёдра, а потом его горячий рот накрывает меня целиком. Язык творит что-то невыразимое — медленные круги, влажное касание, идеальный ритм. Я впиваюсь пальцами в его волосы, задыхаясь.

— Теперь на меня, — требует Демид, разворачивая моё лицо к себе за подбородок, и в его глазах тепла нет, там пожар. Он целует меня глубоко, пожирая стоны, которые рождает во мне Марк. Его пальцы продолжают двигаться внутри меня в том же ритме, что и язык брата, и я сгораю в этом двойном пламени.

Они передают меня друг другу, как драгоценность и как трофей одновременно. Нежность Марка сводит с ума своей узнаваемостью, напор Демида — своей новизной. В какой-то момент они оказываются по обе стороны от меня на пледе. Марк входит в меня медленно, глубоко, заполняя до самого сердца. Я обхватываю его ногами, прижимаясь всем телом, чувствуя каждый толчок, каждое соприкосновение душ. Демид рядом, целует мою шею, грудь, его руки ласкают меня везде, где только можно, и я поворачиваю голову, беру его в рот горячо, мокро, жадно. Он стонет, запуская пальцы мне в волосы.