А еще потому, что она поняла: стыд — это тоже удобрение.
«Черта с два я буду кормить эту растительную тварь».
Эльф быстро измерил ее — в прикосновениях к коже девушки было меньше эротики, чем в работе автомеханика — пришлепнул на плечо лиственную розетку — ай, эта тварь действительно кусается! — а затем ей указали на очередное помещение.
— Проходи в комнату.
Комната больше походила на большую капсулу: да на два метра и большую часть объема занимает куст.
За спиной с шорохом сомкнулись вьюнки.
— Подойди к растению, — произнес спокойный голос за спиной.
Доносился он из раскрывшегося над проемом цветка, походившего на растительную трубу от граммофона. Только розового цвета.
Алиона шагнула к кусту, потому что кроме него под определение «растения» здесь ничего не подходило.
Куст шевельнулся…
Толстые зеленые стебли выстрелили из него, мгновенно оплетая девушку.
— Что…
Ноги.
— … за…
Руки.
— … МММ!!!
Последняя петля обхватила голову, надежно закрывая рот, как кляпом.
Алиона от злости укусила побег, но тот был упругим и безвкусным как силиконовое… что-нибудь.
Найти подходящее сравнение надежно зафиксированная и неподвижная девушка не успела.
От куста в ее сторону потянулись очередные побеги. С круглыми красными шарами на концах.
Очень знакомыми.
Глава 39
Эти красные шары в точности походили на навершия эльфийских «бичей». А в Алиону уже было вбито на уровне подкорки: «бичи» — это боль.
Шары плотно прижались к забившемуся в растительных тисках телу.
И пришла Боль.
БОЛЬ.
Это было подобно…
Похоже на…
Сравнимо с…
Ни на что. Ни с чем.
Алиона билась, как птица в силках, впиваясь в древесный кляп, с отчаянием понимая, что избавиться от этой пытки она не может.
Боль.
Боль.
Боль.
Боль не «терзала» Алиону. Не «накатывала» волнами.
Она просто была.
Как будто вся Вселенная перестала существовать, превратившись в одну огромную, всезаполняющую, всепроникающую и вездесущую Боль.
Эта Боль выжигала все мысли, все чувства, эмоции, разум, превращая девушку из человека в… во что-то не очень похожее на человека…
Боль ослепляла, оглушала, так, что она даже собственных криков не слышала.
Хотя кричать и не получалось: рот плотно забит кляпом.
Должна кричать — и не может.
«У меня нет рта, но я должна кричать…» — проникла в голову тоненькая мысль-воспоминание. Алиона ухватилась за нее, как утопающий… даже не за соломинку, за крошечный волосок. Потому что эта мысль — все, что осталось от ее разума, горящего, сгорающего в Боли, как…
Еще одна мысль вспыхнула, сгорая, но девушка успела ухватить ее. Ей почему-то казалось очень важным сохранять все свои мысли, всё, что еще остается в ней человеческого.