- Такое событие нельзя переживать в одиночку, - добавила она, уже стоя в дверях. - Твоя ярость выжжет тебя дотла раньше, чем ты успеешь что-то доказать Фрэнку. А он... он не враг тебе. Он просто тот, кто выжил там, где ты хотел остаться. Подумай об этом. Если не ради себя, то ради Коржика. Он бы точно не хотел видеть тебя таким... цепным псом на коротком поводке у собственного горя.
Она вышла, оставив дверь приоткрытой. В образовавшуюся щель потянуло сквозняком, и Тадеуш остался один в темноте, слушая, как в тишине бешено колотится его собственное, до боли живое сердце. Это осознание бьёт по нему сильнее, чем любая физическая боль. Тадеуш сидел неподвижно, глядя на пустую пачку сигарет, оставленную Анной. Слова о том, что Фрэнк видит в нём себя, отозвались в ушах колокольным звоном.
Они зашли в квартиру, но Фрэнк не стал включать свет. Он просто поднял Мию на руки, заставив её негромко вскрикнуть от неожиданности, и понёс в свою спальню. Она вцепилась ему в плечи, пытаясь во мраке разглядеть его лицо. Фрэнк практически кинул её на кровать и тут же навалился следом.
Сегодня он не был нежным или ласковым. Его рваное дыхание напоминало тяжёлое дыхание зверя. Фрэнк не просто нёс её - он тащил её в своё логово, словно добычу, которую боялся упустить. Мия чувствовала под пальцами жёсткую ткань его куртки и лихорадочное биение его сердца, которое гулким эхом отдавалось в её собственной груди. В этой кромешной тьме, где её зрение окончательно капитулировало перед «куриной слепотой», Фрэнк стал её единственным осязаемым миром. Она не видела его глаз, но чувствовала на коже их обжигающий, тяжёлый свинец.
Когда он бросил её на матрас, кровать под его весом жалобно скрипнула, и Мия на мгновение ощутила невесомость, прежде чем её придавило его массивным телом. Фрэнк навис над ней, как грозовая туча, перекрывая остатки воздуха. Его руки, всё ещё хранившие холод улицы и привкус недавней ярости, бесцеремонно впились в её плечи.
- Фрэнк... - выдохнула она, и в этом шёпоте было всё: и мольба, и полное, безоговорочное подчинение.
Он не ответил. Вместо слов она услышала рычащий, надломленный звук, вырвавшийся из его горла. Его поцелуи были похожи на удары - жадные, требовательные, лишающие воли. Он кусал её губы, словно пытался выпить её досуха, выжечь из своей памяти ту минутную слабость, которую позволил себе во дворе.
Мия чувствовала себя крошечной и беспомощной под этим напором. Его колючая щетина царапала её нежную кожу, а пальцы до боли сжимали запястья, фиксируя их над головой. Кожаный браслет на его руке грубо врезался в её плоть, но эта физическая боль была ей необходима - она вырывала её из вязкого тумана депрессии, заставляя каждую клетку тела кричать о том, что она жива.