В его движениях была скрытая угроза, первобытная сила скалы, которая решила рухнуть именно на неё. Фрэнк не просил любви - он забирал её, ставил клеймо на каждом сантиметре её кожи. И чем грубее он действовал, тем сильнее Мия вжималась в него, обвивая его шею руками, как утопающий. Ей не было страшно за себя; ей было страшно за него, за ту бездну, что гнала его на эту отчаянную, яростную близость. Она принимала этот шторм, становясь его единственной гаванью, позволяя его дикой, ломаной страсти заполнить пустоту в её душе.
Мия не сопротивлялась. Она обмякла под его весом, превращаясь в податливую глину в его огромных, загрубевших руках. В этой вязкой темноте, где она была почти слепа, её доверие стало абсолютным - на грани самоотречения. Она не пыталась его остановить, не просила быть тише; она просто широко открылась навстречу его буре, принимая каждый резкий толчок, каждый болезненный захват как единственно возможную форму его признания.
Ей нравилось это ощущение собственной хрупкости на фоне его сокрушительной мощи. Когда Фрэнк перехватил её запястья одной рукой, прижимая их к подушке с такой силой, что кости едва не хрустнули, Мия лишь судорожно выдохнула ему в плечо. Его кожаный браслет впивался в её кожу, оставляя глубокие следы, но она только сильнее выгибалась навстречу, подставляя шею под его жадные, рваные поцелуи.
Фрэнк двигался в ней с какой-то отчаянной, почти карающей яростью. В этом акте не было прелюдий или красивых слов - только тяжёлый стук двух сердец и его хриплое, звериное дыхание у её уха. Он забирал её всю, без остатка, словно пытался вытеснить из её мыслей всё, кроме своего присутствия, своего веса и своего права владеть ею.
Мия чувствовала себя крошечной лодкой в эпицентре шторма. Она понимала, что эта жёсткость - его единственный способ справиться с тем адом, что горел у него внутри после рассказа о сестре. Он не умел просить прощения, но умел заставлять её чувствовать себя его собственностью. И она покорялась, впитывая его боль через физическое напряжение, позволяя ему делать с собой всё, что его израненная душа считала нужным.
В какой-то момент он накрыл её рот ладонью, заглушая её прерывистые стоны, и в этом жесте было столько доминирования и скрытого отчаяния, что у Мии брызнули слезы. Но это не были слезы горя. Это было высшее наслаждение от того, что такая скала, как он, нуждается в ней так сильно, что готов раздавить в попытке удержать.
Когда всё закончилось, Фрэнк не сразу отпустил её руки. Он лежал на ней, тяжело дыша, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и его тело всё ещё мелко подрагивало от пережитого напряжения. Мия лежала неподвижно, оглушённая и опустошённая, чувствуя, как под скрипичным ключом на груди пульсирует кровь. Затем он молча отстранился, оделся и вышел, бросив на ходе: