— Попрыгунчики переодевались в призраков, чтобы пугать прохожих, — продолжил я, чуть повысив голос, чтобы застывший грабитель тоже меня слышал, — только, в отличие от призраков, их можно было застрелить.

Попрыгунчик сорвался с места и, с топотом, теми же самыми неестественными прыжками, скрылся от нас, кажется, напоследок, перепрыгнув через забор кладбища.

— На чем мы остановились? — снова повернулся я к Марусе.

Верно, вот на этом…

2

Когда, через пару дней, я, бодро насвистывая, вошел в отдел, то несколько удивился — с утра пораньше у нас оказалось как-то неожиданно много народа. За одним из столов сидел бледный парень из другого отдела, то ли убийств, то ли краж, мы с ним шапочно были знакомы. Тот тихо что-то рассказывал, Хороненко записывал, товарищ Чеглок сидел на краю стола по своему обыкновению, молчали кинолог и пресвитер, молчал даже обычно разговорчивый Балаболкин, поэтому мое отличное настроение, приподнятое после вчерашнего вечера, начало несколько гаснуть и тухнуть.

— Что случилось? — тихо спросил я у Коли.

— У Григорьева невесту убили.

Екнуло сердце — я сразу представил себя на месте убитого горем Григорьева, как будто это я сижу, шепчу бледными губами, стискиваю стакан с водой, а рядом тихо шепчут «У Кречетова жену убили…». Мозг, видимо, никак не желая продолжать такую страшную картину, тут же подкинул мне отвлечение.

— А почему он у нас? — спросил я у Балаболкина, мы вроде как убийствами не занимаемся, и тут же понял, в чем дело, — Как ее убили? Колдовство? Порча?

Как выяснилось, ни то и ни другое. Вчера коллега со своей будущей — уже никогда не будущей… — невестой гуляли по улицам, строили планы на будущее, в общем — радовались жизни. Но всему приходит свой конец, пришла пора и ей торопиться домой. Потому как уже начинало смеркаться, и приличным девушкам пора было ложиться в постель. Сейчас Григорьев казнил себя за то, что отпустил ее руку, не проводил ее до самого подъезда, до квартиры, до кровати — и пусть, пусть ее родители были бы недовольны, зато Катенька была бы жива! Девушка зацокала каблучками, свернула за угол, скрылась из глаз замешкавшегося Григорьева буквально на несколько секунд… И сразу после того, как она исчезла за углом, он услышал девичий крик, мгновенно бросился туда — кому как не агенту угро знать, что московские улицы все же еще не настолько безопасны, как хотелось бы. И опоздал.

Невеста лежала на тротуаре, огромные глаза смотрели в вечернее небо. Девушка была мертва. Никаких следов на ней не было. Ни ран, ни синяков — ничего.

«Что это может быть?» — заворочались у меня в голове шестеренки мыслительного процесса. Укол отравленной или заколдованной иглой? Тогда где убийца? Улетел? Всплыли воспоминания о полученных из Минска ориентировках, мол, среди тамошних колдунов выявлено использование ядовитых птиц-Садяржиц. Только где мы — и где Минск? Да и зачем белорусским колдунам убивать девушку-москвичку?