Он развернулся, но тут же уткнулся в мощную грудь Соколова.

— Прошу прощения, — пробормотал архивариус, попытавшись обойти Андрея — не тут-то было.

Ростовский великан крепко взял его за локоть и вежливо повторил слова прапорщика:

— Пройдемте в комнату для досмотра. — и добавил зловещим тоном:

— Товар-р-рищ Мит-рр-рохин…

В комнату для досмотра Митрохин вошел на ватных ногах. Его лицо, и без того нездорового цвета, приобрело зеленоватый оттенок. Глаза бегали, руки тряслись.

Тут же появился Карпов с понятыми — взял двух проходящих мимо работников КГБ, которые шли с работы.

— Добрый вечер, Василий Никитич, — я показал архивариусу удостоверение и попросил:

— Будьте любезны, предъявите к досмотру все, что находится у вас в карманах.

— По какому праву вы собрались меня обыскивать? — попытался возразить «несун».

— Не переживайте, это формальная процедура, проходит в рамках внутреннего расследования, — сообщил я. — Пожалуйста, покажите, что у вас находится в карманах.

— Сигареты, — он достал из кармана мятую пачку сигарет «Прима», спички, носовой платок.

— Из другого кармана, — попросил я.

Вместо того, чтобы освободить второй карман драпового пальто, Митрохин сунул руку во внутренний карман пиджака и выложил на стол служебное удостоверение.

— Пожалуйста, — проворчал он и тут же выудил из кармана брюк ключи от машины.

«Этого хватит. Не может быть, чтобы они меня вычислили. Это какая-то обычная идиотская проверка», — старался успокоить себя Митрохин. Его мысли метались из крайности в крайность: «Почему понятые? Они же не знают о моей миссии, они не могут знать о моем предназначении!», — тут же думал он.

— Снимите верхнюю одежду для досмотра, — потребовал я и кивнул Соколову.

Митрохин дернулся к выходу, уже не контролируя себя, но оказался в крепких руках майора.

Через минуту он стоял без пальто и шапки. Карпов прощупал пальто, выложил из накладных карманов на подкладке три небольших стопки бумаги. После пальто капитан занялся головным убором: он развязал тесемки цигейковой шапки-ушанки, тщательно прощупал ее и перевернул. За отворотом и подкладом шапки тоже обнаружились сложенные листы исписанной бумаги.

— Что это такое? Поясните пожалуйста, Василий Никитич, — потребовал я.

— Это… я… как бы… — проблеял Митрохин, но вдруг обрадованно вскинулся:

— Это я книгу пишу о наших доблестных чекистах, бойцах невидимого фронта!

Газиз давал понятым время взглянуть на бумаги — ровно столько, чтобы прочесть не успевали, и тут же фотографировал листы, убирая их в папку.

Сами понятые сидели с выпученными глазами. «Ничего себе, никогда бы не подумал, что Вася шпион. Такой вежливый все время, предупредительный», — думала работница архива, сухощавая женщина предпенсионного возраста в синем кримпленовом пальто с норковым воротником и в норковой же шапке-таблетке. Второй понятой — повар комитетской столовой — хмурился, негодуя: «А я ему старался побольше кусок всегда положить. И разговаривал с Васей, как с человеком, жалел его»…