А потом… потом случилось это. Мой Сережа. Сначала просто температура, думали, акклиматизация. А потом… эти горящие щеки и вялые, как тряпки, ножки. Полиомиелит. В нормальном месте, может, и спасли бы. Но этот местный эскулап… он только плечами пожимал. Я до сих пор помню запах больничной палаты — смесь хлорки и отчаяния. И тихий плач сына. Можно было отправить его во французский госпиталь. Там был от благотворительного фонда. Но нельзя. Мне отказали.

Я сломался. Да, я запил. Не оправдываюсь. Я просто искал хоть какую-то дыру в реальности, куда можно было провалиться. Кто посмеет меня осудить? Тот, кто не держал на руках своего ребенка, чье тело превращается в тюрьму?

Меня, конечно, отозвали. Пьющего провалившегося неудачника. По всем статьям — вышвырнуть к чертовой матери. Но кого-то наверху совесть заела. Я помню, как глядя куда-то мимо меня, в кадрах сообщили о переводе в архив.

И оказалось, что это — мое. Тишина. Порядок. Стройные ряды папок. Здесь моя педантичность и моя нелюдимость стали преимуществом. Я стал незаменимым человеком. Мне, конечно, «милостиво» предлагали снова попробовать себя в поле — но кто бы стал делать мою работу? Какой-нибудь вертлявый выпускник истфака, который в отчете фамилию перепутает? Так я и остался навечно прикован к своему столу, к этой пыли. Хотя иногда казалось, что все это, — он поднял скованные руки и показал на ряды папок на полках, — все это не история. Это тлен.

Вот они, молодые да ранние, выстраивались перед моим окошком. Щеголи. От них пахло не бумажной пылью, как от меня, а заграничным одеколоном и беспечностью. Смотрели сквозь меня, будто я — деталь интерьера. А сами щеголяли в этих самых итальянских туфлях, которые купили в Милане, или в Лондоне. И этот их снисходительный тон, их разговоры: «Как-то в Париже»… или «На том рауте в Женеве я так и сказал тому наглому американцу…» Перед кем рисовались? Передо мной или друг перед другом?

А я каждый раз сидел у своего окошка, принимал у них документы и думал: «Я ведь мог бы быть одним из них»… Мог бы! Я тоже когда-то горел, я тоже был готов на всё. Но не вышло. Меня сломали, а потом поставили смотреть, как другие проживают мою несбывшуюся жизнь.

Смотрел на этих щеголей и думал, что после работы меня ждет не ресторан, как их. Меня ждет моя квартирная клетка. Инвалидная коляска сына и этот вечный укор в глазах Сережи. Ждет уставшая, измотанная до последней степени жена, у которой в глазах та же безысходность, что и у меня. И запах… запах лекарств и отчаяния, который, кажется, въелся в стены.