Брежнев тяжело поднялся со стула, опираясь руками на край стола. Это движение далось ему с трудом, и несколько человек встревоженно вскочили, желая помочь, но остановились на полпути. Леонид Ильич с трудом улыбнулся, стараясь сохранить лицо перед товарищами, и тихо произнес:

— Спасибо за понимание, товарищи. На сегодня всё. Продолжим завтра утром.

Я подошёл к Леониду Ильичу, пристально наблюдая за ним и чувствуя его внутреннее состояние — беспокойство, сомнения и горечь от осознания, что многие товарищи по Политбюро по сути выступили против него.

Сопровождая Леонида Ильича, вышел вслед за ним в коридор. Там к нему подбежал дежурный врач. В этот раз Генсек не отмахнулся, а, попросив меня подождать, отправился в комнату отдыха для быстрого обследования своего состояния здоровья.

Пользуясь паузой, я отошел к дальнему окну, чтобы немного привести в порядок мысли.

Не прошло и минуты, как ко мне приблизился Машеров. Он выглядел взволнованным, но старался держать себя в руках. Я заметил, как он быстро оглянулся по сторонам. Убедившись, что нас никто не услышит, заговорил едва слышно:

— Владимир Тимофеевич, можно вас на пару слов?

Мне не нравились такие разговоры, где нужно было понижать голос и осторожно подбирать слова, словно заговорщики. Но отказывать было неудобно.

— Конечно, Пётр Миронович, слушаю вас.

Машеров придвинулся еще ближе и начал говорить торопливо:

— Вы же видели, как сегодня всё прошло. Григорий Васильевич настроен серьёзно, его поддержка усиливается. Если сейчас Генсек поддастся этой критике, все наши начинания с реформами окажутся под угрозой. Я знаю, Владимир Тимофеевич, что вы тоже сторонник этих преобразований. И к вам Леонид Ильич прислушивается как ни к кому другому…

Я молчал, хотя внутри уже начало нарастать раздражение. Машеров был человеком умным и опытным, и всегда мне нравился своей искренностью и энергичностью. Но сейчас его тихий голос и намёки вызывали у меня странное чувство, похожее на брезгливость.

Возможно, это чувство и является главной преградой на пути к моей собственной политической карьере? Слишком уж я большой чистоплюй, стараюсь всегда быть благородным. Привык бороться с заговорами, а не самому в них участвовать. А большая политика так не делается.

Тем временем Машеров продолжал почти шёпотом, положив свою руку мне локоть:

— Если вы найдете возможность поговорить с Леонидом Ильичом приватно… Может, сумеете донести до него всю важность момента, объяснить, что отступать сейчас нельзя. Он доверяет вашему мнению, Владимир Тимофеевич. Ваше слово сейчас может оказаться решающим…