Корнев стоял на берегу Прута, на восстановленной границе, и его захлёстывало так, что он не сразу нашёл, что чувствует.

Он прошёл к этой меже от воронки на Богородицком поле — от той октябрьской воронки сорок первого, в которой очнулся, провалившись сквозь восемьдесят лет в самую горловину Вяземского котла. Два с половиной года. Через Москву, которую отстояли. Через Ржев, перемоловший дивизии. Через Курскую дугу, где сломали хребет. Через Днепр, взявший своё. Через Киев. Через распутицу. Через чужой котёл. Через гибель стольких — Спивака, Брагина, Сашки из Тулы, Кости Журавлёва, Тимоши, Гордеева, через весь длинный список в коленкоровой тетради. И вот — дошёл. До межи. До рубежа, за которым кончалась оккупированная Родина и начиналась дорога к логову врага.

— Дошёл, — сказал он тихо реке, меже, чужому берегу за ней. — Дошёл, Степан Игнатьич. Слышишь? Дошёл до твоей границы. До межи, ради которой ты держался. Вот она. — Голос у него сел. — Я за тебя на ней стою. И за Тимошу. И за всех, кого война у меня отняла по дороге сюда. Вы все сейчас тут, со мной, на этой меже. Через мою память — тут. Дошли. Все дошли.

* * *

Горстка собралась на берегу — поредевшая, но дошедшая: Корнев, Нина, Гриша. И Лагода подъехал. Не было Гордеева. Не было Тимоши. Но те, кто остался, — дошли до межи, и стояли на ней, и молчали, глядя на запад, за реку, на чужую землю.

— Вот и граница, — сказал Гриша тихо. Тот мальчишка с осколком в животе, которого Корнев перевязал в первую минуту своего провала, — стоял теперь на восстановленной государственной границе, старший сержант, командир, прошедший всю эту дорогу. — Бать, а помнишь, ты мне в сорок первом, в воронке, сказал — Москву не отдадим, в декабре погоним? Я тогда мальчишка был, помирал, думал — врёшь, утешаешь. А ты не врал. Погнали. И вот — до границы догнали. — Он смотрел на запад, и в глазах у него стояли слёзы, и он, двадцатилетний, обстрелянный, повзрослевший, их не стыдился. — Дошли, бать. От той воронки — до этой межи. Кто б поверил тогда.

— Я поверил, Гриша, — сказал Корнев. — Я всегда верил. Я ж знал. — И он знал — не только то, что дойдут до этой межи, но и то, что будет за ней: дорога на запад, чужая земля, и Берлин, и знамя, и Победа в мае сорок пятого. Он нёс это знание два с половиной года, и оно сбывалось, шаг за шагом, рубеж за рубежом, и вот сбылось ещё на одну межу. — И дальше знаю, Гриша. За эту границу пойдём — и дойдём до конца. До самого их логова. Это я тебе обещаю так же твёрдо, как обещал в той воронке, что Москву не отдадим. Дойдём. До Берлина. За Гордеева. За всех.