Нина стояла рядом, держа его за руку, и смотрела на запад, за межу.

— Я калининская, — сказала она тихо. — Я границы и не видала никогда. А вот — стою на ней. На самом краю своей земли. — Она помолчала. — Знаете, Максим… я только сейчас, на этой меже, до конца поняла, что — победим. По-настоящему поняла, нутром. Раньше верила — вам верила. А теперь — сама знаю. Раз до границы дошли, раз его за межу вышвырнули — значит, всё. Значит, конец ему. Значит, будет наше «после». — Она посмотрела на Корнева. — Будет ведь, Максим? То, что вы обещали? После войны? Теперь — точно будет?

— Будет, Нина, — сказал Корнев, и сжал её руку, стоя на меже, на краю отвоёванной земли. — Теперь — точно. Дошли до границы — значит, дойдём и до конца, и до того, что после конца. До нашего с тобой «после». Я тебе на этой меже клянусь. Будет.

* * *

А вечером, когда улеглось первое, Корнев отошёл от своих один — на самый берег Прута, к восстановленному пограничному столбу, и стоял там, на меже, в подступающих сумерках, и думал — то длинное, что не давал себе думать днём.

Перелом. Вот он, перелом, — не на карте, не в сводках, а здесь, под ногами, на этой меже. Год назад, той весной, после Вязьмы, когда дивизию грузили в эшелоны на юг, он сказал себе: впереди самое страшное и самое переломное лето. И оно случилось — Курская дуга, где сломали хребет; и за ним покатилось всё — Орёл, Белгород, Харьков, первый салют, Днепр, Киев, чужой котёл, и вот — граница. Год коренного перелома. Год, в который врага не просто остановили и потеснили, как под Москвой, не просто окружили одну армию, как под Сталинградом, — а сломали окончательно, бесповоротно, и погнали с родной земли совсем, до самой межи, за которую теперь и вышвырнули.

Перелом свершился. Полностью. И стоя на границе, Корнев впервые ощутил его не как знание из книг, а как свершившийся под его собственными ногами факт.

Он вспомнил эпиграф, который сам бы поставил к этому году, если бы писал о нём книгу, — а он, в каком-то смысле, и писал, своей коленкоровой тетрадью, своим списком имён. Перелом — это ведь не только поворот войны. Это ещё и то, что делает с костью хирург: сломанное, что срослось неправильно или не срослось вовсе, — ломают заново и складывают так, чтоб срослось верно. Больно. Страшно. Но после — кость в месте перелома становится крепче целой, и по старому излому её уже не переломить.

Так и страна. Сломанная, отступившая, едва не погибшая в сорок первом, — переломилась заново, в сорок третьем, и срослась так, что по старому излому её уже не сломать. Враг это понял — здесь, на этой дуге, на этом Днепре, у этой межи. И больше уже не сломает. Кость срослась — крепче целой.