И Нина — выходившая его после плена, любившая его, потерявшая вместе с ним за этот год тех же, кого он, — стала тихо, упрямо возвращать его к жизни. Заставляла есть по-человечески, не над тетрадью. Вытаскивала на воздух, к реке, смотреть, как садится солнце над чужими, но всё равно красивыми холмами. Говорила с ним о пустяках — нарочно о пустяках, чтоб он отдыхал от большого и страшного. Возвращала ему то, что война почти отняла, — способность просто быть живым.

— Максим, — сказала она ему как-то вечером, на берегу чужой реки, в редкий тихий час. — Я вот о чём думаю. Война ведь кончится. Вы сами говорите — в сорок пятом, в мае. Это ж меньше года осталось. — Она помолчала, собираясь с духом. — И я всё думаю про наше «после». Которое вы обещали. Каким оно будет?

Корнев посмотрел на неё — на ту, что стала его жизнью в этой чужой, ставшей своей войне.

— Каким захотим, таким и будет, — сказал он. — Знаешь, Нина, я ведь в той… в прежней своей жизни, — он редко её касался, но сейчас коснулся, — был один. Работа, и всё. Семьи не было, детей не было. А тут, на войне, у меня вдруг — целая семья. Гриша — сын. Гордеев был — как брат старший. Лагода. И ты. — Он взял её руку. — И я понял тут то, чего там, в той пустой жизни, не понимал: что главное — это вот, люди, которых любишь. Не работа. Не даже спасённые. А свои, родные. Ради которых живёшь. — Он помолчал. — Так что наше «после», Нина… я его вижу так: дом. Мирный. Где никто не стреляет. Где ты, и я, и Гриша рядом, и дети, может, — наши, и подобранные, сирот этой войны столько останется. И я лечу — в мирной больнице, без крови по локоть, с тем самым пенициллином и со всем, что после него придёт. И ты — рядом, фельдшером, нет, врачом, ты выучишься, я тебя выучу. И вечером — домой, к своим. Вот такое «после». Тихое. Живое. Ради него и воюем.

Нина слушала, и глаза у неё блестели.

— Красиво, — сказала она тихо. — Я и не загадывала так далеко — боялась. А вы… вы будто видите его, это «после». Будто оно уже есть где-то.

— Вижу, — сказал Корнев. И он вправду видел — не как пророчество даже, а как то, ради чего стоит дойти. — И будет, Нина. Я тебе обещаю. Дойдём до конца — и будет. — Он помолчал, потом сказал то, что давно носил, но не решался при всей этой смерти вокруг: — Нина. Я тебе вот что скажу. Война кончится — а ты будь моей женой. По-настоящему. Распишемся, как люди, в мирной жизни, в мирном городе. Я не умею красиво говорить такое, ты знаешь. Но я хочу, чтоб ты знала: для меня это решено. Давно решено. Ты — моя. На всю жизнь, какая после войны будет. Если ты согласна.