Нина смотрела на него — и по лицу её текли слёзы, но это были не те слёзы, что весь этот год, а другие, светлые.

— Согласна, — сказала она. — Дура бы я была, если б нет. Я ж вас… тебя… с Богородицкого поля люблю, считай. Всю войну. — Она засмеялась сквозь слёзы. — Согласна, Максим. На всю жизнь. На любое «после». Только дойди до него. Слышишь? Дойди. Мне без тебя никакого «после» не надо.

И они сидели на берегу чужой реки, в затишье, после года смертей, держась за руки, и говорили о «после» — о доме, о детях, о мирной жизни без крови по локоть, — и это было то самое, чего война почти не оставляла, но что всё-таки прорастало даже сквозь неё, как трава сквозь пепелище: жизнь. Любовь. Надежда. То, ради чего, в конце концов, и шла вся эта война — чтоб у людей было «после». Чтоб у детей были детские глаза. Чтоб можно было сидеть на берегу реки и говорить о доме.

* * *

А поредевшая горстка собралась в один из тихих вечеров — те, кто остался: Корнев, Нина, Гриша, заехавший Лагода. И помянули тех, кого с ними больше не было.

Их стало меньше. Год выбил из горстки двоих — Тимошу осенью, Гордеева весной. И когда они сидели вчетвером в чужой хате, при коптилке, было пусто на тех местах, где сидели бы лопоухий санитар и старый сибиряк.

— Мало нас осталось, — сказал Гриша, оглядев горстку, совсем как говорил когда-то Гордеев. — Богородицкое поле помните? Сколько нас тогда было? А теперь — вон. — Он помолчал, и в голосе была недетская горечь. — Тимошки нет. Степана Игнатьича нет. Спивака, Брагина — давно нет. Половины нет, бать.

— Половины нет, — сказал Корнев. — А половина — есть. И эта половина, Гриша, — он обвёл глазами своих, — крепче железа. Нас уже ничем не разнять. Ни немцем, ни смертью. Гордеев так говорил, помнишь? Он прав был. — Он поднял кружку. — Помянем тех, кого нет. По именам. Как привыкли. Чтоб они с нами были — за этим столом, в этот вечер.

И назвал — по именам, всех: Гордеева, Тимошу, Спивака, Брагина, Костю Журавлёва, Сашку из Тулы, всех из коленкоровой тетради. И все притихали на каждом имени, и это была та тихая перекличка живых с мёртвыми, которую Корнев сделал законом своей горстки через всю войну. И мёртвые были с ними — за этим столом, в этот вечер, через память, по именам.

— Знаете, — сказал Лагода, помолчав, — я ведь, доктор, за эти годы у тебя научился одной вещи. Я ж особист, у меня работа — с цифрами, с графами: «убит», «пропал», «расстрелян». Сухие графы. А ты меня научил за графой человека видеть. Имя. — Он покрутил кружку. — И теперь я тоже… помню. Своих, кого терял. По именам. Заразился от тебя. — Он усмехнулся. — Хорошая зараза, доктор. Может, лучшее, что я на этой войне приобрёл. Не считать людей цифрами. Это от тебя.