— Даже до фронта не доехали, — глухо сказал Гордеев, помогавший таскать. — Обидно как, доктор. Хоть бы повоевать дали.

— Война не спрашивает, обидно или нет, — сказал Корнев, пряча тетрадь. — Она и в тылу достаёт, и на путях. Везде достаёт. — Он посмотрел на запад, куда ушли «штуки». — Это, Степан Игнатьич, ещё цветочки. Это нас только пощупали по дороге. Ягодки впереди.

* * *

Через сутки после разбитого узла эшелон выгрузился — и Корнев впервые увидел степь.

Не ту степь, что в книгах, — настоящую, июньскую уже, потому что дорога и стоянки съели май: до края земли разлитую под огромным небом равнину, всхолмлённую пологими увалами, в высоких хлебах, в балках, заросших по дну вербой и тёрном, в редких сёлах с белёными хатами и колодезными журавлями. После смоленских лесов, в которых он провоевал полтора года и где каждый бой был боем за опушку, за высотку, за деревню в три двора, эта ширь ошеломляла. Здесь было видно на десять вёрст. Здесь негде было спрятаться. Здесь, понял Корнев всем телом, и будет та самая танковая драка, какой не видел свет, — потому что только тут, в этих хлебах, под этим небом, и могут развернуться тысячи машин.

Их вывели в глубокий тыл за изгибом фронта — в резерв. Корнев знал, как это называется по большому счёту, по учебникам, которые читал в той жизни: стратегический резерв, врытый в землю позади дуги, чтобы, когда немец прогрызёт первые рубежи и выдохнется, обрушиться на него свежими силами и погнать. Целый фронт стоял тут, в степи, в резерве, — армии, корпуса, тысячи орудий и танков, — и ждал своего часа. И дивизия Корнева встала в этот резерв, и начала зарываться в землю, и потянулись недели ожидания.

Странные это были недели. Тыл — а не тыл. Тихо — а воздух звенел от напряжения, как перетянутая струна. Все знали: будет. Не знали — когда и как, но знали — будет, и скоро, и страшно. Немец на той стороне дуги тоже копил — это чувствовалось, об этом говорила разведка, об этом шептались. Две силы, два кулака сходились над степью, и степь замерла в предчувствии.

Корнев готовил медсанбат к этому предчувствию по-своему — так, будто уже видел грядущий поток. Он добился, чтобы развернули не один, а несколько пунктов, эшелонированных в глубину; распределил людей; гонял молодых до изнеможения; выбивал у начальства всё, что мог выбить, — перевязочное, кровь, инструмент. Особенно — кровь. Он знал, что в грядущем потоке решать будет она: переливание, восполнение кровопотери, противошок. И он бился за каждый ящик консервированной крови, за каждую систему для переливания, ругался с интендантами, писал рапорты, доходил до армейского хирурга — и выбивал.