— А тиф тебе полроты выкосит без всякого боя, — отвечал Корнев холодно. — И не глядя на твоё наступление. Вошь, командир, врага не разбирает — она и наших жрёт, и заразу носит. Помоешь людей, прожаришь одежду — сбережёшь больше, чем иной бой. Я тебе говорю как врач: эпидемия в наступающей армии — это катастрофа похуже немецкого контрудара. Слушай меня, пока я по-хорошему прошу. Потом локти кусать будешь.

И его слушали — потому что слава о военвраче Корневе, который «вдвое меньше теряет» и «будто наперёд знает», шла впереди него, и редкий командир рисковал ею пренебречь. И тиф на участке корневской дивизии не разгулялся — а это были сотни, может, тысячи спасённых, которых никто никогда не сосчитает, потому что не умерший от эпидемии не попадает ни в какую сводку. Капля за каплей. Невидимая, неучтённая, но живая.

* * *

А в одном из освобождённых сёл Корнев услышал то, от чего у него похолодело внутри, — потому что узнал почерк.

Село было особенное — его не сожгли, как другие. Его выморили иначе. Незадолго до отхода сюда пришла, по рассказам выживших, особая команда — не фронтовики, а каратели, по линии безопасности, — и провела «акцию»: согнали тех, кого подозревали в связи с партизанами, и их семьи; часть расстреляли, часть угнали; старосту, что тайком помогал партизанам, повесили на площади, и не дали снимать трое суток, для острастки. И всем этим — рассказывал уцелевший, прятавшийся учитель, единственный грамотный, оставшийся в селе, — распоряжался офицер. Молодой. В очках. Спокойный, вежливый даже, не кричал, не зверствовал напоказ — наоборот, всё делал буднично, методично, будто бухгалтер, сверяясь со списком, отмечая галочки.

— Вот это и было страшнее всего, товарищ доктор, — говорил учитель, и руки у него тряслись. — Что буднично. Без злобы. Был бы зверь, пьяный, орущий, — оно бы понятнее. А этот… он по списку. Спокойно. «Этого — туда, этих — в эшелон, этого — повесить». И в книжечку галочку. И очки протрёт платочком. И дальше по списку. Как… как опись имущества. Только имущество — это мы были. Люди. — Учитель закрыл лицо руками. — Я его лицо теперь до смерти не забуду. Спокойное такое. В очках. Будто и не человек вовсе, а машина считающая.

Корнев слушал, и внутри становилось холодно и ясно.

Молодой. В очках. Спокойный, методичный, по списку, без надрыва, с расчётом. Почерк. Тот самый почерк, который Корнев знал через всю войну, — холодный, умный, нечеловечески методичный почерк человека, который под Вязьмой охотился на выходящих из котла, как на дичь, не из ярости, а из расчёта; который бил по санитарам, изучив, что русские вытаскивают своих; который коллекционировал Корнева, как охотник — единственного зверя, которого не взял.