Майнхард.

Два года. Через два фронта, через тысячу вёрст, через дым горящего бронетранспортёра под Вязьмой, через эфир радиоигры, через ров за околицей и повешенного старосту — вот он, снова. Тот же. Стройный, спокойный, методичный. Корнев смотрел на него сквозь ветки и чувствовал, как внутри поднимается то холодное, ясное, что было сильнее ненависти, — готовность.

— Он, — выдохнул Лагода рядом. — Он, гад. Узнаёшь, доктор?

— Узнаю, — сказал Корнев. — Из тысячи узнаю. — Он быстро оценивал. — Лагода. Бить надо так же, как под Колпином, помнишь, я рассказывал. Главное — в первые секунды снять тех, кто у согнанных людей, чтоб не положили жителей в последний миг. Жителей — командой «ложись», чтоб легли, чтоб карателям не за кем спрятаться. Пулемёты — по конвою на флангах, не задевая толпу. А его, — Корнев смотрел на очки, блестящие в рассвете, — его попробуем взять. Живым. Но он хитёр и уйдёт при первой возможности. Не дать ему уйти — вот главное. Гордеев, твой взвод — отрезать ему путь к машинам, к дороге. Чтоб не было куда нырнуть.

— Понял, — процедил Гордеев. — Отрежу. На этот раз не уйдёшь, волчина.

Они растеклись по позициям, охватывая село и дорогу. Каратели тем временем начали своё — погнали солдат по хатам, залаяли собаки, закричали по-немецки, и на площадь, к церкви, стали сгонять людей: стариков, баб, детей, подростков. Майнхард стоял у машины и наблюдал — спокойно, буднично, как тот бухгалтер смерти, о котором рассказывал учитель. И, видно, уже доставал свою книжечку со списком.

Корнев поймал в прицел трофейного автомата солдата у согнанной толпы, выждал, пока все займут места, пока Гордеев отрежет дорогу. И — как тогда, на Богородицком, как под Колпином — выстрелил первым.

Дальше всё было быстро и страшно. Залп с опушки смёл тех, кто стоял у толпы; в ту же секунду из десятка глоток заорали по-русски: «Ложись! Свои! На землю!!!» — и согнанные люди, поняв, рухнули наземь, обнажив карателей. Пулемёты с фланга ударили по конвою. Гордеев со взводом рванул отрезать дорогу. Завязался скоротечный, злой бой на околице.

А Корнев рвался к одной фигуре. К очкам. К Майнхарду.

И Майнхард — Корнев успел увидеть — не запаниковал. Ни на миг. Поняв, что нарвался на засаду, что его переиграли, он не заметался, не закричал — он мгновенно и хладнокровно оценил обстановку и стал делать единственно верное: уходить, прикрываясь солдатами, к машинам. Как под Вязьмой. Как под Колпином. Опытный, осторожный, ускользающий зверь.

— Майнхард! — заорал Корнев, кидаясь вперёд, не думая зачем, просто чтоб тот знал, кто пришёл. — Майнхард!!! Стой!