— Он всегда выскальзывает, — сказал Корнев. — В последний миг. Будто чует. — Он смотрел на лощину. — Но теперь он знает, Лагода. Знает, что это я за ним пришёл. Он меня узнал — я видел. И он не отстанет теперь и подавно. — Корнев помолчал. — Боюсь, Лагода, не мы его — он нас ловить теперь будет. Мы ему показали, что охотимся. А он этого и ждал. Он же коллекционер. Ему не уйти от меня надо — ему меня заполучить надо. Понять, кто я. Он два года эту встречу копит.

Лагода глянул на него тревожно.

— Думаешь, обернётся? Из дичи — в охотника?

— Уже обернулся, — сказал Корнев. — В тот миг, когда меня узнал. Теперь жди от него ответного хода. И ход этот будет — на меня. Лично.

* * *

Ответный ход не заставил ждать.

На месте брошенной зондеркоманды, среди трофеев, смершевцы Лагоды нашли то, что искали всегда, — документы, шифроблокноты, карты. И среди бумаг — отдельный конверт, чистый, плотный, не армейский. На нём аккуратным, привыкшим писать чисто почерком было выведено по-русски одно слово:

«Доктору».

Лагода молча протянул конверт Корневу. Корнев вскрыл. Внутри был лист — несколько строк тем же чистым почерком, какой он уже знал по запискам, найденным в сорок втором:

«Доктор. Вы пришли за мной — я польщён. Значит, вы помните меня так же, как я вас. Два года я собираю Вас по крупицам — по тому, что Вы делаете, по тому, как Вы думаете. И знаю теперь почти всё. Кроме одного — главного. Кто Вы. Откуда у простого военврача знание, которого нет ни у Ваших генералов, ни у наших. Вы предсказываете. Вы знаете наперёд. Я проверял — Вы знали про Сталинград загодя, про эту дугу, про всё. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете. Я хочу разгадать эту загадку прежде, чем один из нас умрёт. И я её разгадаю — потому что, доктор, теперь моя очередь искать Вас, а не Вам — меня. До скорой встречи. На сей раз я выберу место сам. М.»

Корнев перечёл дважды. И ощутил, как по спине, под гимнастёркой, прошёл холодок — не страха, а той ясности, что приходит перед неотвратимым.

Майнхард знал. Не «что именно», но «что» — что Корнев предсказывает, знает наперёд, что так знать нельзя. Единственный из всех. Гордеев знал правду — потому что Корнев сам ему сказал. Спивак догадался — и умер с догадкой. Лагода чувствовал — и перестал спрашивать. А этот, враг, по ту сторону, сложил по крупицам, по делам, по предсказаниям — и подобрался к самой сути ближе всех. «Вы знаете наперёд. Так знать нельзя. И всё же Вы знаете».

— Что пишет, доктор? — спросил Лагода, который, конечно, уже прочёл.

— Что теперь он будет искать меня, — сказал Корнев, складывая лист. — И что место встречи выберет сам.