В медсанбатовском дворе притихли — все, кто был рядом, отвернулись, делая вид, что не слышат, давая им эту минуту. А Корнев стоял, контуженный, опустошённый, держал её за плечи и чувствовал, как сквозь чёрную пустоту в груди пробивается что-то живое, тёплое, давно жившее в нём и давно не названное.

— И я, Нина, — сказал он. Просто. Без длинных слов, которых не умел. — И я. Давно. Ты же знаешь. — Он притянул её к себе, осторожно, и она уткнулась ему в плечо, и он держал её, и над медсанбатом стояла осенняя тишина, и это было сказано наконец — то, что жило между ними с Богородицкого поля, через всю войну, несказанное. — Только… — Он не договорил было, но сказал, потому что не умел не говорить правды: — Только страшно мне, Нина. Любить на войне — страшно. Я ж знаю, как легко тут рвёт такие ниточки. Тимошу вон. Я к каждому привязываюсь — и каждого боюсь потерять. А тебя — больше всех. Потому и держал на расстоянии. Боялся.

— А не надо бояться, — сказала Нина, не поднимая головы. — Бояться — это не жить, а смотреть, как живут другие. Мне это один умный человек говорил. Гордеев, кажется, с ваших слов. — Она подняла лицо, и сквозь слёзы пробилась та её светлая улыбка, которую война так и не сумела стереть. — Будем жить, Максим Андреич. Сколько отпущено. И любить. И бояться друг за друга — а как же без этого. Только вместе. Не на расстоянии. Хватит расстояний. Война и так нас всех на расстоянии держит — от жизни, от дома, от всего. Хоть друг от друга не будем.

И Корнев, контуженный, опустошённый смертью Тимоши, вдруг почувствовал, как эта пустота в груди заполняется — не до конца, такое не заполняется до конца, — но заполняется. Потому что рядом был человек, который любит его и которого любит он, и который только что сказал ему то, что сам он боялся сказать два года. Чужая война давно стала своей. А теперь в ней было не только то, за что он держался, — было то, ради чего стоило дожить. До конца. И до того, что после конца.

* * *

Неделю Корнев приходил в себя — и впервые за всю войну не он выхаживал, а его выхаживали.

Контузия требовала покоя, и Брагин — нет, не Брагин, Брагина не было, его убило ещё весной сорок второго; новый ведущий хирург, которого Корнев сам и натаскал, молодой, толковый, — взял на себя медсанбат, а Корнева отправил отлёживаться. И Нина выхаживала его — поила, кормила силой, не давала вскакивать к каждому раненому, ругалась с ним по-фельдшерски, когда он рвался работать раньше срока.

— Лежите, — командовала она, и в этом командовании было столько новой, обретённой нежности, что Корнев подчинялся, дивясь сам себе. — Вы мне сто раз говорили — контузия требует покоя, иначе осложнится. Вот и лежите. Хоть раз себя послушайте. Вы ж себя не лечите никогда, всё других. А теперь — будете. Я прослежу.