Закрыл тетрадь. И постоял ещё над свежим холмиком, и подумал то, что думал всегда над теми, кого не уберёг, только теперь — с особой, незаживающей тяжестью: и сюда придут. Через восемьдесят лет — придут, поднимут, поищут медальон. И, может, прочтут имя — Тимоша, говорил, медальон носил, мать настояла. А может, не найдут вовсе — село, погост, война ещё прокатится тут не раз. Но я — я его записал. В тетрадь. И в сердце. И пока я жив — он не пропал без вести. Он — здесь. Со мной.

* * *

Майнхард ушёл — раненый, но живой. И в этом была вся горечь: цену заплатили, а волка не взяли.

— Опять ушёл, — сказал Лагода вечером, мрачно. — В четвёртый раз. Раненый, я сам видел, как ему руку прострелили, — а ушёл. Везучий, гад. Или хитрый. Или и то и другое. — Он стукнул кулаком по колену. — Доктора отбили — и то слава богу. Но мальчишку положили, а волка упустили. Паршивый размен, доктор. Паршивый.

— Паршивый, — согласился Корнев. Он смотрел на запад, куда ушёл Майнхард, и в нём не было больше той вины, что давила утром, — Лагода её снял, и Тимошина могила её переплавила во что-то другое. В холодную, твёрдую, ясную решимость. — Но это не конец, Лагода. Это с ним не конец. — Он сжал кулаки. — Теперь у меня к нему счёт не только за Вязьму, за санитаров, за ров, за село. Теперь — за Тимошу. И этот счёт, Лагода, я предъявлю. Не в этом году, может. Но предъявлю. Я знаю, что мы свидимся ещё — война длинная, до Берлина далеко. И в следующий раз, — он смотрел на запад, и глаза у него были страшные, — в следующий раз уйти ему я не дам. Чего бы это ни стоило. За Тимошу.

Лагода посмотрел на него — и не стал ничего говорить. Понял. У него у самого к Майнхарду был счёт, а теперь стал ещё длиннее.

А Корнев стоял в сентябрьских сумерках, смотрел на запад и знал — той не спящей частью мозга, что слышит судьбу раньше головы, — что свидится с Майнхардом ещё. Что узел их не развязан — только затянулся туже, кровью лопоухого мальчишки. Что война поведёт их навстречу друг другу снова — может, под Берлином, в самом конце, как Корнев и обещал когда-то Лагоде: «в сорок пятом удача будет не на его стороне».

Но это будет потом. А пока — впереди был Днепр. Широкий, холодный, кровавый Днепр, к которому откатывался немец и за которым он мечтал остановить наступление навсегда. И корневская дивизия, потерявшая на этой проклятой охоте лопоухого санитара, шла теперь туда — к великой реке, к великой переправе, к новой большой крови.

Корнев шёл к Днепру с пустотой в груди на месте, где был Тимоша, и с твёрдым, холодным счётом к Майнхарду, и с коленкоровой тетрадью, в которой стало на одно имя больше — на одно самое больное имя.