Корнев поднял голову, посмотрел на Лагоду. И — сквозь чёрную муть вины — понял, что особист прав. Тяжело, страшно прав. Тимоша сделал выбор. Тот самый выбор, что и сам Корнев делал всю войну, бросаясь в пекло за людьми. Мальчишка вырос рядом с ним — и поступил, как поступил бы он. Яблоко от яблони. И обесценить этот выбор, превратив его в свою вину, было бы предательством перед Тимошей.

— Уважу, — сказал Корнев хрипло. — Прости, Тимоша. Прости, что я… что не уберёг. И спасибо. — Он закрыл лицо рукой на секунду, потом отнял, и лицо его было мокрое, и он не стыдился. — Я тебя запомню. Накрепко. Тебя — особо. И буду жить так, чтоб не зря ты меня заслонил. Слышишь, лопоухий? За двоих теперь буду. И за тебя.

* * *

Тимошу вынесли к своим — не бросили в немецком тылу, вынесли, как он сам выносил раненых, чтоб похоронить по-человечески, на своей земле.

Вынесли и тех раненых с хутора, кого ещё можно было спасти, — за ними ведь Корнев и пошёл, и они были настоящие, и часть из них он всё-таки вытащил, уже после, в медсанбате, своими руками, — и в этом была горькая, страшная справедливость: Тимоша погиб, но те, ради кого затевалось всё, — часть из них выжила. Размен войны, чёрный, неотменимый: один мальчишка за несколько спасённых. Корнев нёс эту арифметику и ненавидел её, как ненавидел всякую арифметику, в которой у цифр были лица.

Похоронили Тимошу на третий день, в отбитом у немца селе, на сельском погосте, по-человечески, с салютом из винтовок. Собралась вся горстка — Корнев, Гордеев, Гриша, Нина, приехал Лагода. Нина, узнав, плакала тихо — она лопоухого санитара любила, как младшего брата. Гриша стоял у могилы серый, повзрослевший разом на несколько лет, как взрослеют, потеряв ровесника-друга.

Корнев сказал над могилой немного — он не умел говорить речей, да и не нужно было.

— Был Тимофей, — сказал он. — Санитар. Из-под Воронежа. Девятнадцать лет. Отца потерял под Харьковом — и пошёл спасать чужих отцов, чтоб хоть кого-то уберечь, раз своего не уберёг никто. И уберёг. Многих уберёг — он за курскую неделю не один десяток с поля вынес, счёт вёл, гордился. А под конец — меня уберёг. Собой. — Он помолчал. — Я его буду помнить. И вы помните. Санитар Тимофей. У него было имя. И он его — заслужил. По-настоящему заслужил, как мало кто.

И достал коленкоровую тетрадь, и при всех вписал — мелким, разборчивым, печатным почерком поисковика:

«Санитар Тимофей, 19 лет, из-под Воронежа. Отец погиб под Харьковом в 42-м. Сам — заслонил меня собой под… (хутор без названия), сентябрь 43-го. Вынес за войну не один десяток. Хотел „уберечь чьего-то батю“. Уберёг. И меня — собой. Помнить — особо».