Ствол смотрел на Корнева.

А дальше всё было в доли секунды — те доли, в которые умещается целая жизнь и целая смерть.

Тимоша — связанный, как и Корнев, — не раздумывал. Он сделал то, что хотел сделать ещё на хуторе, когда их брали, и не сумел: он заслонил. Бросился всем телом, всей своей деревенской, ширококостной статью — между стволом и доктором, накрыл Корнева собой, вжал в землю под колесом.

И очередь, предназначенная Корневу, прошила Тимошу.

Корнев почувствовал, как дёрнулось накрывшее его тело, как обмякло, как стало тяжёлым. Услышал — уже сквозь свой крик — короткий выдох мальчишки, последний, тихий. А в следующий миг Гордеев из тумана срезал того конвойного, и ещё кого-то, и бой покатился дальше, и чьи-то руки уже рвали путы на Корневе, оттаскивали, кричали «доктор, живой⁈ живой⁈».

Корнев был живой. Тимоша — нет.

Он понял это сразу, всем своим врачебным существом, ещё не освободившись от пут, ещё лёжа под обмякшим тёплым телом мальчишки, — понял по тому, как лежал Тимоша, по тому, как вышел тот последний тихий выдох. Очередь прошла по спине, навылет, насквозь, в упор. Такое не лечат. Такому не помочь. Корнев это знал лучше всех на свете — и оттого ему было страшнее всех на свете.

* * *

Бой кончился быстро — конвой положили, хутор взяли. А Майнхард — Корнев увидел сквозь муть, освобождённый, стоящий на коленях над Тимошей, — Майнхард опять уходил.

В суматохе боя, под прикрытием своих гибнущих солдат, он метнулся к дальней машине — раненный, Корнев увидел: кто-то из наших всё же достал его, левая рука у него висела, по рукаву темнело, — но живой, уходящий, как всегда, как под Вязьмой, как под Колпином, как на спасённом селе. Он вскочил в кабину, машина рванула — мимо Гриши, отрезавшего дорогу, проскочила под огнём, теряя стёкла, виляя, — и ушла в туман, к немецким позициям, унося раненого Майнхарда.

Гриша бил по уходящей машине из винтовки, и Гордеев бил, и Лагода, — но машина ушла. За туманом, за бугром начинался немецкий передний край, и догнать было нельзя.

Майнхард ушёл. В четвёртый раз. Раненый, битый, бросив всё, едва унеся ноги, — но ушёл. Живой.

А Корнев на это даже не смотрел. Корневу было не до Майнхарда.

Он стоял на коленях над Тимошей, перевернув его на спину, и делал то, что делал всю войну и всю прежнюю жизнь, — пытался спасти. Хотя знал, лучше всех знал, что спасать нечего. Руки сами рвали гимнастёрку, искали рану, зажимали — а та холодная часть мозга, не умеющая лгать даже сейчас, констатировала ровно и беспощадно: всё. Очередь в упор, навылет, позвоночник, лёгкие, сердце задето. Мгновенно. Он умер мгновенно. Ты ему не нужен, доктор. Ты опоздал — на ту секунду, в которую он встал между тобой и стволом.