Лагода глянул на светлеющий край неба — рассвет был близок, времени почти не было — и стал командовать, быстро, чётко, по-смершевски:

— Тогда так. Гордеев, твой взвод — охватом, тихо снять часовых, перекрыть выходы. Мои — на штурм пункта, освобождать доктора. Гриша, твоё отделение — на дорогу, отрезать, чтоб не ушли машинами и чтоб не подошла подмога. Бить — только когда вскроемся, ни секундой раньше, иначе доктора в суматохе и положат. Главное — в первые секунды до него добраться, пока не опомнились и не пустили его в расход. Всё. По местам. С богом.

Они растеклись в предрассветной мгле, охватывая хутор, — как растекались уже не раз за эту войну, как растекались под Колпином, под Жилёвом. И затаились. И стали ждать сигнала.

* * *

В хуторе, в горнице, рассвет застал Корнева и Тимошу связанными, у стены.

Немцы зашевелились с первым светом — выступать. Майнхард, выспавшийся, спокойный, снова в маске невозмутимости, отдавал распоряжения; пленных подняли, проверили путы, повели к машинам — связанных, под конвоем. Корнев на ходу оценивал той холодной частью мозга: восемь, десять солдат конвоя, две машины, Майнхард с офицером. Шансов на побег — никаких. Их везут в тыл, к тем, кто «умеет задавать вопросы». И там, Корнев знал, рано или поздно вытянут если не правду — её не вытянуть, она невероятна, — то всё, что он знает наперёд. И употребят против своих.

«Лучше б не довезли, — подумал он холодно, без надрыва. — Лучше б всё кончилось здесь, чем я там стану источником. Если будет случай — лучше пуля, чем дать им меня раскрыть». Он думал это спокойно — двенадцать лет реанимации и два года войны научили думать спокойно даже о таком.

Их вывели во двор, к машинам, в сырой рассветный туман. И в этот самый миг — когда конвой сгрудился у машин, когда внимание было на погрузке, — Лагода дал сигнал.

Хутор взорвался разом. Сняли часовых — тихо, в ноже; ударили с трёх сторон; заорали по-русски. Конвой, опытный, не запаниковал — мгновенно залёг, открыл ответный, грамотный огонь, и завязался скоротечный, бешеный бой во дворе и вокруг хутора, в тумане, в сером свете.

А для Корнева и Тимоши настал тот единственный миг, когда решается всё.

— Доктор! Ложись! — это был голос Гордеева, откуда-то слева, из тумана.

Корнев рухнул, увлекая за собой связанного Тимошу, в тень машины, под прикрытие колеса, — и в ту секунду, когда они падали, он увидел то, чего боялся: один из конвойных, опытный, не растерявшийся, развернулся к пленным с автоматом — добить, чтоб не достались, чтоб не отбили; так делают всегда, первым делом кончают пленных, чтоб не вернулись к своим.