— Доктор, — сказал ему Гордеев на одном из коротких привалов, глядя на запад. — Чую — река близко. По воздуху чую, по сырости. Большая вода впереди. — Он покосился на Корнева. — Днепр, да? Про который ты говорил Майнхарду — форсируем, мол, осенью. Я слыхал краем уха, как ты ему в плену-то выкладывал. Гриша пересказал.

— Днепр, Степан Игнатьич, — сказал Корнев. — Он самый. — Он смотрел на запад, где за вёрстами украинской степи и перелесков лежала великая река, которую ему предстояло увидеть впервые. — Большая будет переправа. Самая большая за войну, может. И самая кровавая. Немец за рекой засел, на высоком берегу, — а нам с низкого, на лодках, на плотах, на чём попало, под огнём, через широкую воду. — Он помолчал. — Много там ляжет, Степан Игнатьич. Очень много. Днепр — он своё возьмёт. И эту цену я тоже знаю наперёд. И ничего не могу с ней поделать. Могу только — вытаскивать. По одному. Как всегда.

— По одному, — отозвался Гордеев. — Как всегда. — Он помолчал, потом сказал то, что Корнев слышал от него уже не раз и что всякий раз грело: — Ну, раз ты говоришь — форсируем, значит, форсируем. И возьмём тот берег. Раз ты сказал — Киев в ноябре, значит, будет Киев в ноябре. Я тебе верю, доктор. Без оговорок уже верю. Ты ж ни разу не соврал в главном. — Он поднялся, дыша с присвистом простреленным лёгким. — Ну, веди, всезнающий. К реке. Перельём через неё, чего б ни стоило. — Он усмехнулся невесело. — Хоть и знаю теперь, чего стоить будет. Ты вон сказал — много ляжет. А всё одно — надо. За Тимошу. За всех. До Берлина ж идём. Через все реки.

И они пошли дальше — на запад, к Днепру, и стремительное наступление катилось к великой реке, и каждый шаг приближал ту самую переправу, которую Корнев знал наперёд, — самую большую и самую кровавую за войну.

А под вечер третьего дня после привала дивизия вышла к Днепру.

И Корнев впервые увидел великую реку — широкую, серую, холодную, отливающую сталью под низким осенним небом, текущую медленно и мощно между низким нашим берегом и высоким, обрывистым, занятым врагом — тем берегом, который предстояло взять. И на том берегу, на кручах, угадывались немецкие позиции, и пулемётные гнёзда, и пушки, нацеленные на воду, на каждого, кто сунется через неё.

Корнев стоял на низком берегу, смотрел на великую реку и на занятые врагом кручи за ней, и думал коротко, без длинных слов:

«Вот он, Днепр. Вот она, переправа. Здесь ляжет столько, сколько на ином большом сражении не ложится. И здесь же — те, кто доплывёт и зацепится, — повернут всю войну. Готовься, доктор. За этой водой — самая большая твоя работа за весь этот переломный год. И самая большая кровь».