* * *

Корнев развернул на низком берегу, у самой воды, передовой пункт — и в эту ночь он не спасал даже, а пытался спасти, потому что главная смерть была на воде, куда не дотянуться.

Тех, кого ранило на воде, в большинстве своём он не получал — они тонули там, в Днепре, или их уносило течением. К нему попадали те, кого ранило у берега, при посадке, или кого вытаскивали из воды свои — захлебнувшихся, окоченевших, простреленных. И с ними была своя, особая беда, которую Корнев знал: холодная вода. Осенний Днепр был ледяным, и тот, кого вытаскивали из него раненым или просто наглотавшимся, коченел стремительно — переохлаждение добивало тех, кого пощадила пуля.

— Грей! — хрипел Корнев своим. — Из воды вытащили — раздеть мокрое, растереть, укрыть, грей всем, чем есть! Холодная вода убивает не хуже пули! Кровь останови — и грей! Согреть и не дать умереть — вот вся задача, как всегда!

Он работал на берегу, в свете ракет и зареве, под огнём — мины ложились и по низкому берегу, по переправе, по скоплению войск у воды, — и вытаскивал тех немногих, кого можно было вытащить, грел вытащенных из ледяной воды, останавливал кровь, выводил из шока. По одному. Против сотен, тонущих и гибнущих на воде, до которых было не дотянуться. И эта невозможность дотянуться до главной смерти — там, на реке, — была мучительнее всего: он, врач, стоял на берегу и смотрел, как тонут и гибнут сотни в трёхстах метрах от него, и не мог сделать ничего, ничего, потому что нельзя оперировать тонущего и нельзя перевязать пошедшего под воду.

— Доктор! — Гордеев вырос рядом, мокрый по грудь, страшный. Его взвод шёл в одном из первых эшелонов, и Гордеев переправился, зацепился на том берегу, а теперь вернулся — за подмогой, за патронами, за тем, чтоб доложить. — Доктор, мы зацепились! На том берегу! Малый пятачок взяли, под кручей, держим! Но нас мало, выбивают, и раненых полно, а медиков там нет ни одного! — Он схватил Корнева за рукав. — Там твоя работа, доктор! Там люди без помощи кровью исходят, на пятачке, под огнём! Туда бы тебя — да как тебя через эту воду…

Корнев посмотрел на реку — кипящую, освещённую, страшную. На тот берег, на пятачок под кручей, где зацепились первые и где раненые гибли без помощи. И понял — той частью себя, что была сильнее страха и сильнее расчёта, — что надо туда. Что его место — там, на плацдарме, где раненые без помощи, а не здесь, где помощь есть.

— Переправь меня, Степан Игнатьич, — сказал он. — На тот берег. Туда, где раненые.

Гордеев посмотрел на него — и не стал отговаривать. Понял. Он знал доктора. Знал, что того не удержать, когда на той стороне раненые без помощи.