— Лодку найду, — сказал он только. — Со мной пойдёшь, я брод… какой там брод, я путь знаю, по которому прошёл. Перевязочное бери, кровь бери, сколько унесём. И — доктор. — Он посмотрел в упор. — Молись своему будущему, чтоб через эту воду пронесло. Тут половина не доходит. Заговорённый ты или нет — сейчас проверим.

* * *

Они пошли через Днепр в маленькой рыбачьей лодке — Корнев, Гордеев, двое гордеевских бойцов на вёслах и Нина.

Нина — потому что её Корнев не сумел оставить. Он велел ей остаться на низком берегу, при пункте, — а она отказалась, впервые за всю службу ослушалась прямого приказа, и сказала тихо и твёрдо: «Хватит расстояний, Максим Андреич. Я сказала — вместе. Туда раненым руки нужны, и мои — нужны. Я с вами». И он, поглядев в её лицо, понял, что не отговорит, и что она права — на плацдарме руки на счету, — и взял. И всю переправу казнился, что взял, и молился — не Богу, а судьбе, времени, чему угодно, — чтоб её пронесло.

Переправа эта была — десять минут, которые длились вечность. Лодка шла через освещённую ракетами воду, и вокруг вставали столбы разрывов, и свистели пули, и река несла мимо убитых и обломки лодок, и каждую секунду Корнев ждал, что вот сейчас — прямое попадание, или пуля, или лодка перевернётся в ледяную воду. Гордеев правил, бойцы гребли изо всех сил, Корнев и Нина вычерпывали воду касками и держали над водой драгоценное — перевязочное, кровь. Мина легла так близко, что лодку подбросило и окатило, и Нину едва не смыло, и Корнев успел схватить её за шинель, втянуть. Пуля щёлкнула в борт, другая пропела над головой.

Но — пронесло. То ли заговорённый и впрямь, то ли просто та слепая военная удача, что бережёт одних и губит других без всякого смысла, — лодка дошла. Ткнулась в низкий обрыв того берега, под кручу, на пятачок, и они вывалились на чужой, отбитый, простреливаемый берег Днепра — живые, мокрые, с перевязочным и кровью.

И Корнев оказался на плацдарме.

Пятачок был крохотный — несколько сот метров по фронту, прижатый к реке, вгрызшийся в прибрежный песок и глину под немецкими кручами. Горстка пехоты держала его — выбитая, окопавшаяся в воронках и наспех отрытых ячейках, под непрерывным огнём сверху, с круч. И раненых на пятачке было — полно, и медиков не было ни одного, и раненые лежали, кто где упал, без помощи, истекая, коченея, умирая в трёхстах метрах от своего берега и в миллионе вёрст от спасения.

— Я врач! — закричал Корнев, едва выбравшись на берег, тем рабочим голосом, которому подчиняются. — Раненых — ко мне, под обрыв, в мёртвую зону! Нина, разворачивай пункт под кручей, там не достаёт сверху! Носилок нет — на плащ-палатках, на шинелях тащите! Кто может ходить — сам ползи под обрыв! Я здесь, я работаю!