Мальчишка, вернувшийся со дна Днепра, выжил — и Корнев, переправляя его потом на свой берег, думал коротко: вот ведь. Целая река берёт сегодня людей сотнями, тонут, и не вытащить. А этого одного — вытащил. Вернул с самого дна. По одному, против сотен, которых забрала вода. Капля. Но в этой капле — восемнадцать лет, целая жизнь, чьё-то «после». И ради этой капли стоит и под огнём на пятачок плыть, и дышать в рот синему утопленнику на глазах у изумлённых бойцов. По одному. Всегда — по одному.

* * *

Ту ночь на плацдарме Корнев потом вспоминал как самую страшную работу за весь переломный год.

Под обрывом, в мёртвой зоне, при свете прикрытого фонаря и чужих ракет, висевших над рекой, он резал, перетягивал, ставил клапаны на пробитые груди, останавливал кровь, грел вытащенных из ледяной воды, выводил из шока — час за часом, в крови по локоть, под непрерывный грохот сверху, где немец долбил по пятачку из всего, что имел. Нина работала рядом, не дрогнув, — мокрая, перепачканная, страшная, но руки её не дрожали, и она держала сортировку, и подавала, и зашивала простое, и Корнев, глядя на неё в свете фонаря, думал коротко: вот зачем учил. Чтоб в такую ночь, на таком пятачке, рядом были руки. Её руки.

Раненых несли и несли. Пятачок держался из последних сил — немец раз за разом контратаковал сверху, пытаясь сбросить горстку в реку, и горстка отбивалась, и редела, и держалась. Гордеев со своими дрался на краю пятачка, отбивая контратаки, и притаскивал раненых, и снова уходил в бой. Раненых прибавлялось быстрее, чем Корнев успевал, и часть умирала, не дождавшись, и он, сортируя, посылал самых безнадёжных в сторону — морфий и покой, не мучить, — и хватался за тех, кого можно было вытащить, и вытаскивал, и складывал спасённых под обрывом, ожидая, когда можно будет переправить их на свой берег.

А переправить было — не на чем и некуда: реку простреливали, лодок почти не осталось, и спасённые лежали под обрывом, на отбитом клочке, и ждали, и Корнев держал их живыми, сколько мог, моля, чтоб рассвет принёс возможность эвакуации или подмогу.

Под утро — серое, мокрое, страшное — на пятачок переправились свежие силы: ночью навели хоть какую-то переправу, подбросили людей, патроны, и плацдарм, истекший, выбитый, но выживший, устоял. Не сбросили его немцы в Днепр. Зацепилась горстка. Удержала клочок вражеского берега — тот самый клочок, с которого потом, расширив его, пойдёт наступление на Киев.

Корнев встретил рассвет под обрывом, в крови по локоть, не помня, сколько прошло часов, сколько прошло через его руки. Он спас многих — десятки, на этом пятачке, своими руками, в эту страшную ночь. И потерял многих — тех, до кого не дотянулся, кто утонул в Днепре, кого не довезли, кого нельзя было спасти. Река взяла свою цену — огромную, как он и знал наперёд. Но плацдарм — устоял. И в этом «устоял», оплаченном страшной кровью, был залог всего, что будет дальше: Киева, освобождения, дороги на запад.