— Если всё под защитой Империи, — сказала она, — то зачем тебе я? Зачем оставлять меня сторожить то, что и так защищено?

— Потому что грамота защищает от умных. От тех, кто прочитает, подумает и решит, что связываться с имперской канцелярией себе дороже. Кривой такой, Щербатый тоже. Но под каждым из них ходят люди, которым грамоту не покажешь, потому что они придут ночью, с чёрного хода, и вместо того чтобы наезжать на лавку в открытую, подожгут склад с зельями или подкараулят Игната в переулке, или начнут давить на ходоков, которые вписались в страховку. Вот для таких нужен аргумент, который будет работать без бумаги.

Серафима мрачно кивнула. Она понимала, о чём я говорю, ей это не нравилось, но спорить было не с чем.

Сизый, который всё это время сидел непривычно тихо и, кажется, даже слушал, встрепенулся:

— Стой, стой, стой. Братан. Ты хочешь сказать, что вот это, — он ткнул когтистым пальцем в грамоту, — ты выбил у архимага? У здоровенного мужика, который одним щелчком может полгорода в щебень превратить?

— У него. Плюс торговая лицензия имперского образца и налоговые каникулы на два года.

— Бра-а-атан… — Сизый покачал головой медленно, с таким выражением на морде, с каким смотрят на человека, провернувшего что-то настолько наглое, что хочется только восхищаться. — Ты конкретно его развёл? Серьёзно? Архимага из Длани Императора? На бабки, лицензию и каникулы? Братан, тебя в Сечи надо ставить памятник! При жизни!

— Я договорился об условиях, на которых возьмусь за работу. Есть такое слово, Сизый, «переговоры». Можешь запомнить, пригодится в жизни.

— Ну, когтями и криком тоже многое решается, — возразил он, почесав затылок, — но ладно, твоя правда. Хотя лично я бы ещё и дом в Верхнем городе попросил. С камином, видом на стену и отдельным подоконником для уважаемых химер.

Серафима тем временем взяла грамоту, развернула и пробежала глазами по тексту, строчку за строчкой, не торопясь, как человек, который привык читать документы и знает, что дьявол всегда сидит в мелком шрифте. Задержалась на печати, потрогала её кончиком пальца, и я заметил, как этот палец чуть побледнел от магии, которую Озёрова пустила машинально, проверяя подлинность.

— Серьёзная бумага, — сказала она, и по тому, как она это произнесла, было понятно, что грамота произвела впечатление. Аккуратно сложила документ и отдала обратно. — С этим к нам вряд ли полезут.

Серафима помолчала, потом кивнула.

— Хорошо. Я остаюсь.

Себастьян через связь мурлыкнул: «Она за вас переживает, господин Морн. Трогательно. Хоть и излишне, учитывая, что я буду рядом, а значит вам ничего не угрожает».