Техника техникой, а в реальной драке от такого бойца толку как от фарфорового сервиза в кабацкой потасовке: смотреть приятно, а в деле развалится раньше, чем дойдёт до замаха.

Ну и магия, куда же без неё. С ней, впрочем, отдельная история.

Первокурсников гоняют по базе на том уровне, на котором у них физически не хватает ядра. Вот тебе формула, вот тебе поза, вот тебе концентрация — давай, создавай искру. Ребёнок со спящим почти ядром мучается час, выжимает из себя каплю, гаснет, получает от преподавателя насмешливое «слабо, следующий», идёт в угол и садится ждать, пока остальные помучаются. А потом все вместе идут в столовую есть перловку.

И каждый раз, когда я про это думаю, мне вспоминается один мой старый знакомый. Звали его Палыч, и в прошлой жизни он был моим старшим наставником, одним из тех, кого встречаешь в зале и надолго запоминаешь. Так вот Палыч терпеть не мог, когда в зал приводили ребёнка и с порога пихали ему в руки боксёрские перчатки.

«Прежде чем бить,» — говорил Палыч, — «научи его стоять. Прежде чем стоять — научи падать так, чтобы не сломал себе шею. Прежде чем падать — дай ему нормально подышать, а то у него диафрагма как у новорождённого котёнка, три раза ударишь и забирайте покойничка.»

Мы тогда первое время смеялись над этими словами. Да и сам Палыч к тому располагал: сухой, злой, похожий на старого цепного пса, который давно забыл, зачем его привязали, но лаять по привычке всё равно продолжает. А потом выяснилось, что из его группы за десять лет никто не получил серьёзной травмы, и смеяться над ним мы как-то резко перестали.

Так вот, к чему я это. Академия в Серых Холмах — это зал, куда приводят ребёнка со слабым ядром и с порога пихают ему в руки условный «файербол», который он физически не может удержать. И ребёнок, ожидаемо, этот файербол роняет себе под ноги, обжигается, идёт в угол и всю жизнь думает, что он бракованный. А он не бракованный. Он просто не готов. Ему сначала надо…

— Морн…

Шёпот. Тихий, почти на грани слуха, но пришёл он откуда-то со стороны, в обход обычной мешанины уличных звуков, будто кто-то наклонился к самому уху и выдохнул моё имя в висок. Я замер посреди улицы и медленно повернул голову на звук.

Сбоку, в глубине какого-то двора, горело красное пятно открытого огня. Тут же потянуло запахом железа, раскалённого угля и прогоревшей окалины, от которого в носу сразу защипало и захотелось отвернуться. Я не отвернулся. Ноги сами сделали пару шагов в ту сторону, потом ещё пару, и только когда я оказался почти в воротах двора и в лицо мне ударила плотная, жирная волна жара, я понял, что смотрю в горн.