Так что переписку, касавшуюся сына, Родион вёл на обыкновенной бумаге. Пусть рвётся, пусть приходит в виде серых клякс и неразборчивых строк — зато после того, как донесение отправится в огонь, от него не останется ничего, что можно было бы собрать обратно.

Правда, одно дело обыкновенная бумага, и совсем другое вот это…

Родион посмотрел на размокший верхний край, и в груди поднялась тугая сухая злость. Курьер попал под дождь, с кем не бывает. Только в столичной курьерской службе на такой случай полагался плащ с капюшоном, который выдавался каждому при поступлении под запись в журнале.

А доставлять графу Морну донесение в виде, будто его вытащили из лужи, это уже не дождь. Это халатность, за которую в доме Морнов следовало отвечать так, чтобы следующий курьер на этом месте подумал дважды, прежде чем беречь под ливнем собственное тело, а не служебную сумку.

Воронов получит распоряжение сегодня вечером. Десять плетей на конюшне для наглядности остальным, вычет стоимости перегона из жалованья, полгода коротких маршрутов в пределах столицы. Если и после этого бумага ляжет на стол в таком виде, пусть Воронов ищет ему замену.

Где-то во дворе ветер гонял по плитам сухую щепку. Она коротко постукивала о стену под окном, замолкала на пару секунд, и принималась за своё снова, с таким упрямством, будто у неё была собственная работа, которую кто-то без конца мешал ей выполнить. Родион поймал себя на том, что считает удары вместе с ней, негромко и без смысла, как считают шаги до двери, если нечем занять голову. Счёт дошёл до сорока двух, после чего глава рода сбился и начал считать заново.

Четвёртое донесение за два месяца лежало перед ним на столе, и четвёртый раз всё написанное складывалось в одну и ту же картину. Артём медленно и неумолимо подминал Сечь под себя. А если кто-то скажет обратное, то он просто дурак, который не видит общей картины и не умеет смотреть на несколько шагов вперёд.

«Страховки» Артёма работали уже третий месяц, и саму идею Родион оценил ещё по первому донесению. Такого в Империи действительно нигде не было. А его сын в свои семнадцать, без связей, денег и репутации, собрал с нуля то, до чего в столичных канцеляриях так и не додумались.

Причём мало было придумать, мозговитых голов в Империи хватало. Важно было всё правильно рассчитать и грамотно организовать. И Артём с этой задачей явно справлялся.

Но в этом донесении Воронов писал о другом. По всему выходило, что ходоки начали массово признавать Артёма, причём не поодиночке и не по двое, а разом, целыми ватагами. Что для Сечи было неслыханно.