Казалось бы, задача сделана, можно выдохнуть и начать потихоньку готовить преемника, на роль которого Родион окончательно определил Феликса. Но нет. Где-то в Сечи сейчас сидел его старший сын, которого Родион четыре месяца назад вычеркнул из этих планов собственной рукой, и за ровными строчками воронцовского доклада читался тот же самый почерк. Та же манера переть напролом туда, где его никто не ждал. То же упрямое желание браться за сложное вместо простого.

Родион поймал себя на том, что уголок рта едва заметно дёрнулся. Короткое, мимолётное движение, которое он тут же убрал с лица сознательным усилием. А вот тёплая волна под рёбрами уходить отказалась.

Какой был бы наследник…

Мысль появилась сама, без спроса, и уходить не собиралась. В роду Морнов такое вообще случалось редко. Ни отцу, ни деду подобного делать не приходилось — им всё доставалось готовым, по наследству. Родион был единственным за последние три поколения, кто вытягивал род в другую лигу. И вот теперь этот же самый путь повторял его старший сын. В семнадцать лет, без родового дара, без денег и без единой руки помощи со стороны рода. Только за счёт подвижного ума и несгибаемого характера.

И этого самого мальчишку Родион полгода назад готов был прикончить собственными руками, лишь бы не запятнать свой род позором…

А что, если ОНА ошиблась?

Родион закрыл глаза и медленно откинулся на спинку кресла, позволяя памяти утянуть себя на почти тридцать лет назад.

* * *

Разговор, определивший всю его дальнейшую жизнь, состоялся незадолго до смерти деда. Старик лежал на третьем этаже родового поместья, обложенный подушками, и говорил медленно, подолгу собираясь перед каждой новой мыслью, словно фразы давались ему с трудом и требовали отдельной передышки.

Родион сидел у изголовья кровати, смотрел на сухую жилистую руку деда, неподвижно лежавшую поверх одеяла, и ловил каждое слово, понимая без всяких подсказок, что второго такого разговора у них уже не будет. Было ему тогда двадцать лет, и этот возраст казался самому Родиону тем самым порогом, на котором взрослому мужчине наконец начинают говорить вещи, до того считавшиеся преждевременными.

— К ней ходят раз в жизни, Родион, — сказал дед, отдышавшись. — После того, как огонь в тебе проснулся, но до того, как ты принял дом на себя. Ни раньше, ни позже.

— А кто к ней ездит, дед?

— Только Морны. И то не каждый. В моё время ездил отец, упокой его пламя, потом я сам, потом твой отец. А теперь вот твоя очередь подошла. И на этом, считай, весь список закроется до следующего поколения. Больше в Империи об этой башне никто не знает. И слава огненному богу, что не знает…