Попов кивнул, но лицо его оставалось напряженным. Он знал, что немцы в Прибалтике сражаются отчаянно не потому, что верят в победу, а потому что им некуда отступать. За Таллином — море. За морем — Финляндия, которая по большей части советская.

— А что на кенигсбергском направлении? — спросил командующий.

— 8-я армия Любовцева выдвигается к границе Восточной Пруссии. Передовые части уже у города Таураге. Немцы подтягивают резервы из глубинки — свежие ландверные части, фольксштурм, даже полицейские батальоны.

— Фольксштурм? — усмехнулся Попов. — Это еще что такое?

— По нашему — народное ополчение, товарищ командующий. Нестроевики, старики, подростки…

— Народное ополчение? — переспросил тот. — Выходит, дела у фрицев совсем хреновые, если они бросают в бой стариков и подростков.

— Тем не менее они сопротивляются, товарищ генерал-лейтенант. В лесах и болотах засели снайперы, дороги заминированы. Каждый километр дается с боем.

Попов отошел от окна, закурил. С улицы слышались редкие выстрелы. Это штурмовые группы добивали разрозненные подразделения фашистов, не успевших отступить. Те то и дело выкидывали белые флаги.

— Передайте Федюнинскому, полковник, что Таллин должен быть взят в ближайшие двое суток. Любовцеву прикажите форсировать выход к границе. Кенигсберг должен быть наш.

Осажденная Варшава. 9 октября 1941 года.

Грибник не любил рисковать понапрасну. И все-таки порой возникали задачи, выполнение которых нельзя было доверить никому другому. Связь с варшавским подпольем стала одной из них.

Слишком многое зависело от того, удастся ли скоординировать действия Красной армии с теми, кто с 1939 боролся с оккупантами на своей земле. В отличие от французов и разных там бельгийцев, поляки все же славяне и потому не готовы были терпеть бошей у себя в стране.

Он выехал из штаба в Демблине затемно. За рулем трофейного «Опеля» сидел его старый сотрудник сержант Кравченко, с которым они воевали еще в Финскую. Сам майор госбезопасности сидел на заднем сиденье и держал на коленях чемодан с портативной рацией.

На нем была гражданская одежда и обувь, все местного производства, в кармане лежали документы на имя Владислава Ковальского, польского железнодорожника из Лодзи, приехавшего в столицу Генерал-губернаторства повидать родственников.

На передовой их уже ждали. Начальник особого отдела полка, контролировавшего этот участок и еще двое, в гражданской одежде. Особист, понятно, был предупрежден о том, кто прибудет из штаба фронта, поэтому не козырял и не докладывал.

— Вот эти товарищи прибыли за вами, — просто сказал он.