Еще 19 января я отправил ему благодарность за проявленную инициативу и приказал перемещать всю вверенную ему армию в Крым.

В густеющих лилово-серых сумерках огромная, далекая от завершения грунтовая насыпь через Сиваш выглядела зловеще. Ее начали сооружать, когда стало понятно, что Перекоп с разбитой вдрызг дорогой не справляется с гигантским объемом грузоперевозок.

Порох расходился с такой скоростью, только успевай подвозить. Как и ядра, амуницию, лекарства и множество других вещей, которые ненасытная война глотала как не в себя.

Еще Крым не мог прокормить уже прибывшие и прибывающие корпуса, вот и приходилось доставлять ржаные сухари за триста верст. Сухари — не муку! Подлец Меншиков так и не наладил хлебопечение.

Да что сухари — раненые, вот из-за кого сердце кровью обливалось. Их везли в открытых татарских арбах, укрыв от дождя и снега одной шинелью на троих. И без того слабые, они страдали от обморожений, ведь дорога могла занимать недели! Единственная коммуникационная линия, связывающая Симферополь с Россией, была забита встречными потоками так, что до Перекопа ехали месяц!

Зимой стало немного лучше, как установился санный путь, а вот в ноябре был сущий коллапс. Скорбные обозы двигались по колено в грязи — под стоны умирающих и карканье хищных птиц, целыми стаями круживших над дорогой, мимо валяющейся на каждом шагу падали.

Да, с приходом морозов скорость движения выросла. Но мне от этого не легче. Я все-таки опаздывал к намеченному дню.

Куда ехать? К Евпатории или сразу на юг, в Севастополь? Никак не мог решить, как правильно поступить.

— Отчего вы так торопитесь, Ваше Величество? Даже к раненым участия не проявили, — укорил меня Лабынцев, когда мы миновали Гнилое море, значительно оторвавшись от тарантасов, вынужденные теперь их дожидаться.

Мимо нас как раз проезжали мимо очередного санитарного поезда, составленного из фургонов немецких колонистов. На увечных солдат было страшно смотреть. Живые мертвецы.

Я одарил генерала хмурым взглядом, но промолчал.

О нем ходили слухи, что он редкий скупердяй, матерщинник и грубиян. Из-за своей резкости вылетел с Кавказа, хотя буквально спас Даргинскую экспедицию Воронцова. Тогда все чуть не кончилось катастрофой, и он ткнул в этот факт раздавленного страшными потерями наместника Кавказа и своего командира. Не мог лучше момента найти?

Его «выключили» из действующей армии весьма изящно. Через повышение. Боевого генерала загнали на Волынь, лишив малейшей возможности снова отличиться. А как только было принято решение о переброски его дивизии в Крым, генерала тут же сняли.