Как передать им благодарность от потомков? Где найти правильные слова? Не сделаю ли хуже, показавшись на Южной стороне?

— Суши весла!

Катер подвалил к Графской пристани, не без труда разыскав свободное место в сумятице пришвартованных яликов и баркасов.

Весь подъем к Екатерининской был заполнен суетливой толпой, занятой повседневными делами. Будто бы и не было осады. Солдаты и матросы, покупающие свежие булки у баб-торговок, сбитенщики с чайниками, снующие под ногами дети, мужики с телегами, возбужденные купцы, приглядывающие за своими кулями и бочками. На изредка доносящийся издали разрыв одиночной бомбы внимания никто не обращал.

— С новой батареи ироды палят, — бросил кто-то мимоходом, и его слова повисли в воздухе, никому неинтересные.

— На Северную! Кому на Северную⁈ — этот крик зазывалы-перевозчика вызвал больше внимания, чем сообщение о «новой батарее».

Я разное ожидал увидеть, но только не это хладнокровие на грани равнодушия к происходящему вокруг. Даже прибытие адмиральского катера прошло незамеченным — осажденный город привык к визитам начальства с другой стороны бухты, втянулся в войну, как перчатки поменял.

Плотной группой, практически инкогнито, мы поднимались к небольшой площади, лавируя между отдыхавших серых солдат и брошенного военного имущества — пушечных станков, ржавых ядер, зеленых зарядных ящиков, пехотных козел.

И вдруг все изменилось.

Меня узнали.

Словно электрическая искра пронеслась от пристани в сторону Дворянского собрания, превращенного в госпиталь.

— Царь!

Радостно подалась навстречу разномастная толпа, и столько воодушевления засветилось на лицах, что я почувствовал, как освобождается от зажима душа и отлетает страх сделать неловкость или ненароком обидеть.

Не зря я здесь, совсем не зря. Защитникам Севастополя мой визит как бальзам на сердце. Не забыл о них монарх, вот он, с нами. Готов разделить тяготы непростого военного бытия. Подарить надежду, что все не напрасно. Раз сам приехал, значит теперь дело пойдет.

В этом порыве читалось и понятное любопытство. Жадно вглядывались в мое лицо, ловили в нем оттенок неудовольствия, тревоги, неверия. И задавались вопросом, когда же их бросят в последний смертный бой.

— Ваше Величество!

Люди расступились, и я увидел, как ко мне торопливо, но ровно и уверенно печатая шаг, приближался сутулый морской офицер в белой не по сезону фуражке и темно-зеленом парадном сюртуке с золотыми эполетами и длинными рукавами, в которых прятались ладони. Он неловко прижимал локтем к боку мешавшую ему круглую чашку небольшой сабли в черных ножнах, отделанных медью.