К восьми часам у меня садится второй аккумулятор. Запасные лежат в кофре, в технической комнате за кухней, куда нас с Геной поселили вместе с кейсами. Я выскальзываю из зала в служебный коридор, и тут начинается другая жизнь виллы: голые стены, ящики с шампанским, официанты, на бегу стягивающие бабочки, повар, орущий в телефон про соус. Я пробираюсь к технической комнате мимо двери с табличкой «Инвентарь» и притормаживаю.

Из-за двери доносятся звуки. Конкретные такие звуки — шорох ткани, сдавленный смех, женский голос на выдохе. Я бы прошла мимо, мало ли, свадьба, у персонала тоже нервы, но голос я узнаю. Этот голос сегодня говорил «согласна» перед двумя сотнями гостей.

Дверь приоткрыта на ладонь. И я делаю то, за что фотографов не пускают в приличные дома — поднимаю камеру.

В щель видно немного, но достаточно. Кристина, у которой белое облако шёлка задрано и фата сбита набок, прижата к стеллажу с вазами, и её жадно целует свидетель. Тот самый холёный блондин, который час назад подавал кольца и промакивал лоб. Его ладонь у неё на бедре, её пальцы в его волосах, и между поцелуями она шепчет, но я слышу каждое слово, потому что в подсобке гулко, как в колодце:

— Тише ты... Зайчик, потерпи, ещё пара часов — и всё... Я же говорила, что год, максимум полтора, развод, и у нас будет столько, что внукам хватит... Он ничего не подозревает, он же айсберг, ему вообще на меня плевать...

Палец работает сам. Серия. Щёлк-щёлк-щёлк, но беззвучно, спасибо электронному затвору. Восемь кадров в секунду: руки, фата, лица в четверть оборота, его ладонь на белом шёлке. Я опускаю камеру и отступаю в нишу за ящиками, сердце грохочет так, что странно, как они не слышат.

В нише пахнет картоном и шампанским, и я стою между штабелями, прижав камеру к груди, как краденого ребёнка, и жду. Минуты через три дверь подсобки открывается и первым выходит свидетель, оглядывается по сторонам движением человека, делающего это не впервые, поправляет бабочку и уходит в сторону зала, как будто просто искал уборную. Ещё через пару минут выскальзывает Кристина, останавливается у тусклого служебного зеркала в конце коридора, и я наблюдаю обряд обратного превращения. Фата на место, локон к локону, поворот головы влево, проверка рабочего профиля, и финальный штрих — она делает глубокий вдох и надевает улыбку. Я вижу в зеркале, как пустое лицо трансформируется в счастливое, секунда — и по коридору в сторону музыки уплывает самая влюблённая невеста сезона.

Я выжидаю ещё минуту для верности, и уже выхожу из ниши, когда в дальнем конце коридора, у поворота на кухню, замечаю его. Один из тех неправильных официантов в городских ботинках. Он стоит вполоборота, с пустым подносом под мышкой, и не делает ничего. Просто стоит в мёртвой зоне, откуда простреливается весь служебный коридор, и дверь подсобки, и моя ниша. Сколько он там стоит? Видел ли он, как я снимала? Наши взгляды встречаются на полсекунды, потом он перехватывает поднос и уходит на кухню, как будто меня нет. Я списываю холодок на нервы, мало ли кто где курит. Через час, обнаружив пустой кармашек кофра, я вспомню эти ботинки. А ещё через три часа пойму, что в тот момент в коридоре охотников за чужими секретами работало двое. Просто у второго был заказчик.